Эйприл нарушила молчание:
— Ты кажешься мне здесь чужим.
— Почему я должен казаться чужим, если я тот же человек?
— Просто. Иногда один и тот же человек в другом месте чувствуется иначе.
На левом острове Феджин Диеус казался ей более внушительным. Повсюду были его люди — в разы больше, чем на правом острове.
Только здесь она по-настоящему осознала, что он — имперский полицейский.
Но, отбросив эти мысли, она пробормотала:
— И всё же я так рада тебя видеть.
— …
— Странно…
Феджин открыл рот, но не смог вымолвить ни слова и опустил голову, глядя на неё.
Эйприл, прижавшись щекой к его груди, закрыла глаза — она была измучена. Ещё бы: её привезли в незнакомое место, и сил почти не осталось.
Она немного отдохнула в его объятиях, затем подняла голову:
— На праздник уже не попасть?
Феджин, молчавший всё это время, спросил:
— Тебе ведь не интересны праздники, ты просто хочешь вернуться на правый остров, да?
— …Да.
Пойманная с поличным, Эйприл помедлила и кивнула.
Погода была хорошей, его дом был не в пример уютнее тюремной камеры герцогства. Но она всё равно хотела домой.
Феджин цокнул языком:
— Пойдём.
— Сейчас?
— Да.
Услышав это, Эйприл заметно просияла.
Они быстро собрались и сели в карету до порта. Феджин сказал:
— Я не могу поехать с тобой. Я должен остаться до конца праздника основания.
— Не можешь?
— Вместо себя я позвал ту морячку. С которой ты делила каюту по пути сюда.
— А, Ирса Джойс?
— Да.
Эйприл выглядела разочарованной, но понимала: её возвращение — тайна, и его планы менять нельзя. К тому же ей хотелось ещё раз поговорить с Ирсой, и мысль о том, что они поплывут вместе, немного утешала.
Когда они добрались до порта, короткий зимний день уже клонился к закату.
После заката столица Империи была заполнена людьми — праздник был в разгаре.
Эйприл и Феджин надели маски, которые он принёс, и вышли из кареты. К счастью, многие аристократы тоже носили маски, гуляя по городу.
Эйприл на мгновение замерла, глядя на фейерверк, взлетавший над портом.
— Ух ты…
После того как вспышка исчезала в тёмном небе, оставался белый дым. Эйприл вспомнила, как жители правого острова теперь боятся даже вида тумана.
Она спросила Феджина:
— Это из-за красителя?
Феджин замер и обернулся к ней.
Она смотрела на его лицо, скрытое маской. Его молчание она восприняла как согласие и кивнула:
— Я так и думала.
— Как ты догадалась?
— Ты сам дал мне подсказку, когда сказал, что платье из Империи нужно для эксперимента.
— Но это не обязательно был краситель. Это могла быть ткань, или то, что ты ела в последние два дня.
— Ты прав.
Эйприл согласилась и продолжила:
— Поэтому я проверила твою реакцию. Я не была уверена.
— …Значит, я, полицейский, попался на уловку?
В его голосе слышалось изумление, и Эйприл улыбнулась:
— На самом деле я думала об этом красителе раньше. Мне казалось, что родители пытались мне что-то объяснить про него, пока были живы.
— Хм.
— Но я не помню. Я слишком старалась забыть.
— …
— Теперь, когда заточение кончилось, если я смогу использовать этот краситель, люди перестанут умирать. И меня перестанут считать ведьмой.
— Это верно.
Феджин вздохнул и добавил:
— Одно упоминание — и голова болит. Вспомнить то, что забыл.
— Но когда я говорю с тобой о детстве, кое-что начинает всплывать.
— Тогда подожди.
Он отошёл на мгновение, словно собираясь куда-то, но тут же вернулся и взял её за руку.
Эйприл крикнула ему в спину:
— Со мной ничего не случится, если я побуду одна.
— Я просто хочу развлечься.
От его невозмутимого тона она фыркнула.
Он привёл её в лавку, заваленную бумагой.
— Говорят, запах запоминается лучше, чем образы, — сказал Феджин.
— Запах?
— Когда я думаю о твоём отце, я вспоминаю запах бумаги и чернил.
— Да, он любил всё записывать.
— Всё.
Миллер Диеус сжёг все эти записи.
Феджин не упомянул вину брата, и Эйприл не стала заводить этот разговор при нём. Это было делом между ними.
Она перебирала бумаги, вдыхала их запах, но ничего не напоминало ей об отце.
Она уже думала, что здесь нет нужной бумаги, когда Феджин вернулся с кипой уже оплаченных листов:
— Вот этот запах.
Это была не одна бумага, а связка из разных стран.
Эйприл поднесла её к лицу и зажала рот рукой:
— …Это запах из кабинета отца.
— Помнишь, сколько у него было разных бумаг? Когда я входил в его кабинет, всегда чувствовался этот смешанный запах со всего света…
Он замолчал, услышав её сбившееся дыхание. Цокнул языком, бросил продавцу деньги и выпроводил его из лавки.
Когда они остались одни, Феджин снял с Эйприл маску. По её щекам катились слёзы.
Он нагнулся, заглядывая в её лицо:
— Ты что, ребёнок? Почему вдруг плачешь? Ты меня напугала.
— Внезапно…
Запах вызвал тёплые воспоминания.
Бумаги со всего света, собранные отцом.
Чужеземные узоры, золотое тиснение, запах морского ветра, кожи и пряностей. Кабинет, куда он никому не позволял входить, даже пыль вытирал сам, — но не дочери.
Она всегда была желанным гостем в его кабинете. Той, кто заставляла его улыбаться.
Феджин, видя, что она не может говорить, вложил ей в руки бумаги и, как ребёнку, вытер слёзы носовым платком.
Эйприл рассмеялась сквозь слёзы, прижимая к себе бумаги.
Он дал ей платок, и когда она успокоилась, снова надел на неё маску и они вышли.
После того как она выплакалась, мир стал яснее и в то же время призрачнее. Всё яркое — ярче, красивое — прекраснее.
Даже Феджин Диеус, который провожал её в безлюдном порту и сажал на маленькую лодку, казался таким.
Она не сводила с него глаз, и он спросил:
— Что ты так смотришь? Вдруг заметила, какой я красивый?
— Если бы ты не сказал этого, я бы, возможно, заметила.
— Даже если ты не признаёшь, я знаю, как я выгляжу.
Он нагло усмехнулся, помахал рукой, а затем, не оборачиваясь, бросил золотую монету Ирсе, стоявшей позади с усталым лицом.
Ирса, поймав монету, расплылась в улыбке:
— А разве вы не заплатили мне заранее?
— То был задаток. Это оплата.
— И вы платите столько за такую малость?
Одна золотая монета правого острова стоила пять овец. Ирса получила за одну ночь перехода между островами больше, чем могла заработать за многие недели в море.
Она быстро спрятала монету в карман:
— Ой, мне совестно, что вы так щедры.
Эйприл округлила глаза:
— А выглядишь ты не очень совестливой.
— Разве нельзя иногда говорить то, что не думаешь?
— Нельзя. По моему статусу мне такие речи не положены.
— Ну и вредная же ты.
Ирса сделала вид, что толкает её, и Эйприл, сначала удивившись, поняла, что это жест дружелюбия, и толкнула её в ответ.
Ирса изобразила, что шатается, затем подняла якорь:
— Отплываем.
