Контент удален!

После того как Эйприл вышла, Педжин собрался было ехать обратно, и она сказала:

— Выходи, дурак.

Приняв эти слова за то, что его просят проводить её до дверей, Педжин скривился. Состояние его вовсе не позволяло выходить.

— Довёз тебя досюда — и хватит с меня.

— Да я не о том. Ночуй сегодня. Ты так помрёшь.

— А, вот ты о чём.

Педжин, у которого и без того голова шла кругом от мысли снова тащиться в городской дом, посмотрел так, будто в пустыне наткнулся на воду. Но принять сразу было неловко, и он придрался попусту:

— А простыни? Стирала?

— Стирала. Ты же ворчал.

Едва Эйприл, косо на него глянув, это сказала, как Педжин вышел из машины. И, вздохнув с облегчением, сказал:

— До дома мне ни за что не добраться. Не спроси ты — по дороге бы, пожалуй, помер.

— Да, по тебе видно.

Бауман, с умилением смотревший, как эти двое, переговариваясь, входят, вскоре вместе с привезённой Педжином прислугой принялся готовить воду для купания.

После того как оба вымылись, Эйприл вошла в гостевую комнату — посмотреть на Педжина, рухнувшего на кровать.

Едва она вошла, как Педжин, с изрядной долей притворства, застонал и сказал:

— Впервые с тех пор, как уехал в империю, простыл.

— От сильной простуды и умереть можно.

— А кто тебя спрашивал?

— Да нет, просто вдруг ты не знаешь.

— Ты бы за меня поволновалась, а не ужасы говорила.

— Ты же не умрёшь, чего мне волноваться. Слишком крепок, чтоб помереть.

Так сказала Эйприл, но сразу не ушла, постояла на месте и заговорила:

— И всё же поберегись. Мало ли что.

— Чего?

— Не помирай, говорю.

На её слова Педжин, прищурив один глаз, посмотрел на Эйприл.

Видно, слова «не помирай» были неожиданны — Педжин, глядя на неё сузившимися глазами, сказал:

— Ладно. Не помру.

— Хорошо.

Ответив так, Эйприл запахнула свитер, надетый поверх ночного платья, и положила ладонь Педжину на лоб. Жар был такой, что рука делалась горячей.

Вопреки её словам, что он слишком крепок, чтобы умереть, у неё ёкнуло сердце. Оттого что она не знала, что жар настолько силён. Она-то думала, что он притворяется, а он, если судить по жару, был ещё и терпелив.

От тревоги сон у Эйприл улетучился, и она какое-то время расхаживала по спальне. Так просто отойти от него она не могла.

* * *

На следующий день Педжин, сумевший уснуть лишь к рассвету, устало открыл глаза от голосов детей, носившихся по дому и заливисто смеявшихся.

— И барышня Эйприл, и господин полицейский ещё спят, так что говорю же — не бегай!

— А барышня сказала, что днём бегать можно!

— Сегодня нельзя! Они оба всю ночь на балу были…

— Бал — это же они гулять ходили? Погуляли — и до сих пор спят?

— Фред! Давай разбудим!

— Ага!

У Баумана были не те колени, чтобы угнаться за двумя бегущими детьми.

Педжин, смирившись с надвигавшейся судьбой, вздохнул, и, как и следовало ожидать, Ханна с Фредом отворили дверь и вошли.

К счастью, они были уже в том возрасте, когда понимают, что нельзя вот так, без разбору, трясти и будить Педжина.

Оба ребёнка подошли и прижались к кровати, и Ханна запястьем легонько похлопала Педжина по руке.

Педжин повернулся к детям и сказал:

— Ребята, вы, наверное, не знали, но я из герцогского дома.

— Знаем.

Фред от страха прятался за спиной Ханны и кивал — мол, и я знаю.

Ханна продолжила:

— Только барышня сказала, что вы, господин полицейский, за ней надзираете. Проверяете, не сделала ли барышня чего дурного.

— Да, верно объяснила.

— Барышня Эйприл не плохая. Она не дурной человек. На свете столько дурных людей, а вы тут время тратите зря.

Педжин, спокойно слушавший слова девочки, вздохнул и приподнялся. И сказал Ханне:

— Эйприл, похоже, учит тебя грамоте?

— А откуда вы знаете?..

— Ты враз поумнела.

— А что я поумнела — откуда узнали?

— Дядя ведь полицейский. Полицейский — это как раз тот, кто такие вещи подмечает.

Сказав это, Педжин, у которого состояние никак не желало приходить в норму, снова растянулся на кровати. Всё тело было тяжёлым, будто земля тянула его к себе.

Педжин пробормотал:

— Даже в том, что первым делом учат грамоте, она застряла в прошлом.

Учение было той «возможностью» жить, не промышляя разбоем, которую открыли для себя жители правого острова.

А потому все они придавали большое значение тому, чтобы отдать в школу своих детей — а в более широком смысле всех детей правого острова.

И то, что закон, запрещавший использовать малолетних детей как рабочую силу, был одним из старейших, происходило из той же мысли.

Но ради блистательного развития герцогства возникла нужда, чтобы на фабриках работали дети даже младше того возраста, что был закрыт законом. Мысль, что школа важнее фабрики, стала отжившей.

Но Эйприл, не видевшая этого блистательного развития, ради возрождения рода по-прежнему ставила на первое место обучение способных детей в доме.

Ханна, вопреки ожиданиям Педжина, тут же уловила смысл его слов и кивнула:

— Барышня сказала, что мне ещё не тот возраст, чтобы работать.

— Да, наверняка так и сказала.

— Сказала: научусь читать — можно и в школу.

— Для Эйприл это само собой разумеется.

Педжин, глядя в пустоту, усмехнулся и спросил у Ханны:

— Знаешь, что и вправду странно?

— Что?

— То, что как раз имперские дворяне, которым герцогство так изо всех сил подражает, следуют старой мысли самого герцогства и дают своим людям высшее образование.

На его слова смирный Фред тихонько сказал:

— И правда странно.

— Вот именно.

Сказав это, Педжин зевнул и махнул рукой:

— Ступайте, я болен. Да ещё вы меня разбудили, и мне стало хуже.

— За барышней Эйприл нельзя надзирать.

— Ага, понял.

Кое-как, на скорую руку, сказав так, он выпроводил детей.

Всё же, раз в доме больной, стало по-своему тихо, и он попытался уснуть, но, поспав немного, почувствовал на лбу холодную руку.

Педжин, поморщившись, открыл глаза и, обнаружив, что это рука Эйприл, поцокал языком:

— Отчего у тебя рука такая холодная?

— Она всегда холодная. И ноги тоже. Родители, бывало, тревожились.

Эйприл сказала это спокойно, присела на край кровати и спросила:

— Съешь чего-нибудь?

— А что есть?

— Овощной суп, что сварила бабушка Фреда. Прислала, узнав, что в доме больной. И мёд в нём есть.

— Мёд?

— Да.

Эйприл продолжила:

— Ты в детстве часто болел. Я помню. Как кормилица варила овощной суп с мёдом и кормила тебя.

— А, было такое.

Было чувство, будто на языке оживает вкус детства.

Педжин попытался слезть с кровати, но за это время простуда усилилась настолько, что даже в глазах помутилось.

В конце концов он не смог подняться и сказал Эйприл:

— Про то, что я простыл, подчинённым не говори. Стыдно.

— Извини, я на следующем балу собираюсь этим заводить друзей.

На шутку Эйприл Педжин, несмотря на болезнь, рассмеялся.

Эйприл засмеялась вслед за ним и велела внести суп. А потом сама зачерпнула ложку и протянула:

— Ешь.

Педжин никак не мог принять то, что кто-то кормит его супом, и отвернулся, но Эйприл, отложив ложку, крепко взяла его лицо обеими руками и повернула обратно к себе:

— Ешь, говорю.

— Ох, с ума сойти.

— Купался в море, простыл, ещё и от еды отказываешься. Даже ребёнок и то поступал бы разумнее.

— Дай сюда, дай. А-а.

Когда Педжин, сдавшись, открыл рот, Эйприл снова зачерпнула ложку и положила ему в рот.

А проглотив ложку овощного супа, Педжин нашёл его по вкусу, одобрительно хмыкнул и снова открыл рот.

И правда, стоило поесть, как силы быстро вернулись. И зрение мало-помалу прояснялось.

Педжину казалось, что теперь он и сам мог бы взять ложку и есть, но он позволил Эйприл кормить себя. Оттого что она делала то, чего ни разу в жизни не делала, и на лице у неё было выражение, будто ей самой это забавно.

— Точно дурак.

И её колкие подначки, что она нет-нет да отпускала, слушать становилось всё сноснее, а Эйприл, чей облик начал проступать по мере того, как прояснялось зрение…

Педжин на миг оборвал мысль.

Но, вопреки этой его попытке, мысль продолжилась.

Мысль, как простуда, овладела его телом.