Контент удален!

— Если кто-то услышит, подумает, что я трогаю тебя не там. Я трогаю твою щёку. Щёку. У тебя тоже щёки мягкие.

— Ты трогала мою грудь.

— Это была случайность, я искала твою щёку.

— Серьёзно? Ты искала щёку, а нашла грудь?

— Твоя щека оказалась выше, чем я думала. Я ошиблась с высотой.

— Разве так бывает? Так не бывает.

В темноте они становились всё более откровенными — или, если сказать мягче, всё более смелыми.

Они продолжали перепалку, но рука Феджина всё ещё обнимала её за талию, не давая ей выйти за пределы, где он мог чувствовать её тепло. И Эйприл не пыталась высвободиться.

Они продолжали пререкаться в темноте, пока Феджин не открыл дверь, и их время не закончилось.

Солнце уже встало настолько, что они могли видеть лица друг друга.

Только выйдя наружу, Эйприл смогла понять, насколько сильно Феджин сдерживал себя в темноте.

Феджин пробормотал, словно убеждая себя:

— Я на стороне своего брата. Ты права. Я никогда не был на другой стороне.

— Знаю.

— Я не на твоей стороне.

Эйприл, глядя на него, усмехнулась с иронией:

— Ты мне не нравишься. Но я тебя хочу.

— Ты говоришь моими словами. К тому же, по-моему, ты не хочешь меня — ты просто хочешь разозлить моего брата.

— Возможно, и так.

Эйприл кивнула и спросила:

— У меня есть хоть какая-то причина. А у тебя?

— У меня чистое желание. Разве не видно?

— Как ты смеешь называть это «чистым»?

— Вполне уместное слово. В этом нет никаких чувств.

— Ты же меня ненавидишь.

— Кроме этого.

Феджин ответил и оттолкнул её, но она шагнула ближе.

Он не мог винить её и прошептал:

— Пни меня, чтобы я пришёл в себя.

— Спасибо.

— Не слишком сильно...

Но Эйприл уже со всей силы пнула его по ноге.

Феджин рухнул на пол, постанывая:

— Ах, как больно.

— Хватит притворяться, вставай.

— Притворяться? Ты недооцениваешь свою силу.

Он был зол, но боль действительно помогла ему протрезветь.

Эйприл, которой было забавно видеть его страдания, отвернулась и рассмеялась.

Феджин, ворча, протянул ей руку, чтобы проводить.

Она взяла его под руку, и они поднялись по лестнице.

На втором этаже, у двери её комнаты, Феджин попрощался:

— Спокойной ночи.

— Почему ты провожаешь меня только до сюда?

— Ну, ты же можешь пройти остаток пути сама.

— Проявил бы учтивость.

— Этого достаточно.

Их взгляды то и дело устремлялись туда, куда им хотелось смотреть.

В основном на лица, но иногда и на тела. Жар не утихал.

Наконец Эйприл сказала:

— Просто... останься. В моей комнате.

— Ты не видишь, как я себя сдерживаю? Не провоцируй меня.

— Скорее, мы просто возьмём то, что нам нужно. Всё равно мы не можем быть вместе ни с кем другим — великий герцог будет против.

— Это верно.

— Я не позволю своему ребёнку стать незаконнорождённым. Так что я не вижу в тебе супруга.

— Конечно. Если бы такое случилось, старая госпожа Лунос вытащила бы меня из могилы.

— Вот именно.

— Значит, мы просто возьмём то, что нам нужно.

— Только сегодня. Вероятно, мы захотим этого только сегодня.

— Слишком верно. Завтра утром мы будем жалеть об этом и сделаем вид, что ничего не было.

— Да, давай договоримся никогда не говорить об этом.

— Договорились.

Как только они это сказали, они, словно сговорившись, бросились в комнату Эйприл.

Феджин Диеус никогда в жизни не сомневался в своей силе воли. Если бы не эта проклятая ведьма, он бы никогда в ней не усомнился.

Эйприл направилась к шторам, чтобы закрыть окно, откуда уже пробивался свет, но Феджин, идя вперёд, не глядя, обхватил её за талию и увлёк за собой на кровать.

Оказавшись на кровати, Эйприл широко раскрыла глаза:

— Нужно закрыть шторы.

— Зачем?

— Слишком светло.

— Твоё единственное достоинство — лицо. Зачем делать темно...

Эйприл нахмурилась от его слишком откровенных слов, и Феджин поспешно добавил:

— Наоборот. Я имел в виду себя. Моё единственное достоинство — лицо.

— Нет. Твоё лицо не в моём вкусе. Как это может быть достоинством?

— Правда? Значит, ты хочешь мужчину, который тебе не нравится. Я и не знал, что у тебя такие странные предпочтения.

— ...Заткнись.

— Да, и ты тоже.

Феджин ответил, но его взгляд уже скользнул к её груди — туда, где было сосредоточено всё его внимание. У него не было сил болтать, как обычно.

Эйприл сказала:

— Ты сам смотришь на мою грудь, а обвиняешь меня в том, что я искала щёку на груди?

— Оказывается, у тебя есть ещё одно достоинство. Поздравляю.

Феджин только успел это сказать, как получил пощёчину. Но он знал, что заслужил её, поэтому не обратил внимания и продолжил изучать её тело глазами, руками, языком, носом — всеми органами чувств.

Внезапно он остановился. В тот же миг Эйприл подняла на него свои красные глаза.

Её лицо, с распахнутой ночной сорочкой, застыло у него в голове.

Солнечный свет струился сквозь окно, освещая её лицо.

Эйприл уже думала, что Феджин слишком зло шутит и пытается её мучить.

Но когда он, сделав паузу, поцеловал её в уголок глаза, она зажмурилась и оттолкнула его.

— Не делай так.

— Что именно?

— Не делай так, чтобы мне было приятно.

— Почему?

Он спросил, хотя знал ответ. Эйприл промолчала.

Он проигнорировал её слова и снова принялся целовать её щёки, шею, пытаясь понять, что ей нравится. Чувство вины за то, что он обманывает её, только подстёгивало его.

Внезапно Феджин сказал:

— Подожди.

Эйприл, с глазами, влажными от слёз, открыла их и увидела, что Феджин нахмурился.

— Я слышу стук колёс.

— Колёс? Зачем?

Сюда никто не приезжал.

Эйприл, зная, что визит посторонних не предвещает ничего хорошего, поспешно села.

Вероятно, Феджин думал о том же — его лицо исказилось. А может, и нет.

Он смотрел в окно, но всё ещё сжимал её руку, сам того, видимо, не замечая.

Накинув халат, он прислонился спиной к стене, выглянул в окно и цокнул языком:

— Карета дома Грандов.

— Дома Грандов? Зачем им сюда?

— Когда в семье есть только сыновья, а после бала приезжает карета, это может означать только одно — сватовство.

— Сватовство?

Эйприл широко раскрыла глаза, поспешно запахнула халат и встала.

Феджин, обернувшись и взглянув на неё, выругался сквозь зубы.

Её растрёпанные волосы, раскрасневшееся лицо — совсем не то, что можно показывать кому-то ещё.

Он подумал, что никто не должен видеть её такой, и тут же осознал, что сам тоже «никто».