Живой дом мертвеца
Я забуду её, Хам Ё Хи.
Если в далеком будущем мы случайно столкнемся, я больше ни за что не отдам ей своё сердце.
Не покраснею, как идиот, от слов любви, не позволю пульсу участиться. Лишь холодно усмехнусь и пройду мимо.
Я вырву эту привязанность с корнем и сожгу дотла.
Изменюсь сам — стану таким же, как Хам Ё Хи. Чтобы больше никогда её не любить.
Ги Хон Чо больше никогда не полюбит Хам Ё Хи.
***
Руины.
Выжженная пустошь, где всё мертво, где кружит лишь едкая пыль.
Место, где не выживет ни одно существо с теплой кровью, где густо разрослись лишь ядовитые сорняки любви и ненависти.
Да, я и есть эти руины. Я стал ими.
Во мне больше нет красок. Та женщина раскрасила мой мир, а уходя, забрала всё с собой, оставив меня совершенно пустым.
Только теперь я наконец признаю: это она сделала меня таким.
Вместе с пьяным выдохом с губ срывается горькая усмешка.
Подумаешь. Подумаешь, какая-то женщина. Подумаешь, какая-то любовь.
— Ха... ха-ха... ха...
До смерти смешно. Какая же она дура. А разве нет? Женщина, у которой никогда ничего не было, добровольно, без тени сожаления упустила шанс получить всё. Да, она с самого начала была непроходимой идиоткой. Я знал это. И этой идиотке собирался отдать всё.
До смерти смешно. Жалко смотреть на себя и на собственную глупость.
— Хон Чо... ты мне нравишься, очень.
Я знаю, что и чувства, вложенные в эти слова, и этот голос — фальшивка. В доме стоит удушающая тишина. Здесь царит лишь безмолвие, которое я сам на себя навлек. Прошел месяц с тех пор, как она ушла, и даже назойливые телефонные звонки стихли.
Оставьте меня в покое.
Это было единственное, что я передал за пределы этих стен.
Я онемел. Потеряв её, лишился и голоса.
Значит, всё это ложь. И шепот с признаниями, и скрытый в них смысл — всё фальшь. Каждый раз, когда её голос звучал в голове, как галлюцинация, я стискивал зубы. Для тела, привыкшего к боли, единственным реальным ощущением осталась лишь ломота в сжатых челюстях.
— Я люблю тебя, Хон Чо...
— Заткнись.
Я швырнул стакан в стену. Звон разлетевшегося стекла ударил по ушам. Голова раскалывалась.
Я хочу избавиться от этой боли.
Я хочу стать прежним Ги Хон Чо. Вернуться к той жизни, где я был центром своего мира.
Поэтому я забуду. Хам Ё Хи — я обязательно её забуду.
Эти слова вгрызаются в мозг, как заклинание, но я занимаюсь этим дерьмом уже месяц. И всё еще топчусь на месте.
В чем, черт возьми, проблема?
Я отпустил её так же легко, как она меня. Но почему я до сих пор... так хочу тебя увидеть, Хам Ё Хи?
— ...
А впрочем, есть ли причина её не видеть?
Я не тоскую по ней, просто хочу посмотреть. Увидеть, как она жалеет о случившемся. Да, именно так.
Внезапно в голове мелькнуло озарение. Вот почему я до сих пор сижу, тупо уставившись на свои пустые руки.
Я просто не довел дело до абсолютного конца. Чтобы поставить жирную точку, нужно сделать то, что еще не сделано. Вот почему я не могу двигаться дальше.
Мне нужно увидеть её.
Увидеть и убедиться.
Я должен увидеть финал женщины, которая без сожалений отвергла меня и сделала свой выбор. Увидеть, как она кусает локти. Своими глазами посмотреть на её жалкие слезы отчаяния и посмеяться над ней.
И тогда я наконец смогу поставить точку. Точно смогу. Но сначала нужно её увидеть.
Стоило принять это решение, как впервые с её ухода где-то в груди разлилось слабое тепло.
Достаточно одного раза. Всего один раз взглянуть на это жалкое зрелище.
***
— Кажется, я повредила кость. Так больно...
Под задранной робой, пока она притворно всхлипывала, виднелись редкие синяки. Я холодно посмотрел на них.
Ну как, Хам Ё Хи? Довела себя до такого состояния, теперь довольна? Ты этого хотела?
Меня злило, что я не могу спросить это вслух.
Обещание взглянуть всего раз превратилось в два, потом в три. Неудивительно. Мне нужно было увидеть её еще более сломленной — только тогда тяжесть в груди исчезла бы. Но пока мне было мало. Я решил, что буду смеяться над Хам Ё Хи при каждой возможности. Ведь именно ради этого я здесь.
Никакой жалости или сострадания — даже звучат эти слова слишком мягко. Я ничего не чувствую, глядя на неё, и это лучшее доказательство.
— Надзиратель Ги, что там происходит?!
Достаточно просто сдать её такому отбросу, как начальник Пак. Тогда она станет еще более жалкой. Будет выть, жалея о своем выборе. И вот тогда я наконец почувствую облегчение.
— ...
— Надзиратель Ги, я спрашиваю, что случилось?
— ...Семьдесят ноль пятьдесят девять, поправь одежду и иди за мной.
Нет, этого слишком мало. Да, еще не время.
— ...Мы идем в лазарет.
Я просто хотел испытать еще большее злорадство. Только и всего.
— Эта семьдесят ноль пятьдесят девять утверждает, что она — Кым Ми. Я, конечно, не психиатр, нужно еще проверить, но, возможно, это бред. Среди заключенных такое иногда бывает. Но на самом деле в большинстве случаев...
Женщина в круглых очках запнулась на полуслове. Совсем не похоже на то, как она без умолку тараторила до этого, радуясь поводу поболтать.
— В чем дело?
Только после моего повторного вопроса она залилась краской и продолжила:
— Кхм, ну, вообще-то... по правде говоря, гораздо больше заключенных просто притворяются сумасшедшими. Ну, чтобы срок скостили... или в лечебницу перевели. Не все, конечно, но...
— ...
— Я хочу сказать, что она может притворяться ради какой-то выгоды.
Если бы у Хам Ё Хи хватило на это мозгов, она бы вообще от меня не сбежала. Она до тошноты добрая, потому всё так и закончилось. Я лишь горько усмехнулся.
Я молча смотрел на женщину, которая вдруг расплакалась прямо посреди коридора.
И чего ты ревешь? Будто сделала что-то хорошее.
Что? Наконец-то дошло, в каком ты положении?
Я хотел посмеяться над ней, но настроение почему-то стремительно испортилось.
— Хнык...
Хам Ё Хи плакала как ребенок. На её маленькой, худой спине сквозь тюремную робу отчетливо проступали лопатки. Внезапно мне захотелось к ним прикоснуться. Рука дернулась, но я с силой сжал её в кулак, стараясь сохранить хладнокровие.
— Заключенная семьдесят ноль пятьдесят девять, встать и идти вперед.
— Всхлип... да что я вообще...
— Семьдесят ноль пятьдесят девять, немедленно встать и идти вперед.
— ...Хнык...
— Семьдесят ноль пятьдесят девять!
— Иду я, иду!
Разозлившись, хоть в её тоне и не было ни малейшей угрозы, Хам Ё Хи шагнула вперед. Но, видимо, теперь она даже ходить нормально не могла: оступилась и полетела на пол. Я с удовольствием посмотрел бы на это, но тело по старой привычке само дернулось к ней.
— ...
Она врезалась в мою руку в форменной куртке. Бессмысленный жест. Обычный рефлекс: когда видишь, что кто-то падает, машинально ловишь. Вот и всё.
Я хотел тут же оттолкнуть её, но Хам Ё Хи вдруг сама бросилась мне на грудь.
— Можно... можно вы меня просто крепко обнимете?
— ...
— Мне так холодно, правда...
Я, как идиот, замер на месте.
Она прижалась ко мне. Хам Ё Хи. Сама прыгнула мне в объятия. Этот факт вспыхнул в голове, сметая все мысли.
Я стиснул зубы. Прикусил щеку изнутри, прокусив до крови. Только бы не обнять её в ответ. Только бы подавить это смятение, эту дрожь.
Я больше ничего тебе не позволю.
— ...Семьдесят ноль пятьдесят девять, не трогать надзирателя.
— ...Совсем чуть-чуть.
Зачем ты сейчас это делаешь? — хотел спросить я. Почему она бросила меня так легко, а теперь ведет себя подобным образом. Зачем ты постоянно испытываешь меня? Да кто ты такая, черт возьми, кто ты такая?
— Отпусти и встань ровно. Семьдесят ноль пятьдесят девять.
Раздался тихий всхлип, и она отстранилась. Та, что только что была в моих объятиях, снова ускользала, отворачиваясь.
Паршивое чувство. Хам Ё Хи в очередной раз доказала: терять гораздо больнее, чем получать.
— ...
Подавив бурлящие эмоции еще большей смесью любви и ненависти, я пошел вперед. Твердо пообещав себе, что больше никогда не поддамся её чарам.
Я хочу, чтобы ты металась в таком же смятении, как и я. Плакала, жалела и мучилась. Я обязательно на это посмотрю. Я вколачивал эти мысли себе в голову с каждым шагом.
***
Что на воле, что здесь — у Хам Ё Хи не было ни капли смекалки, днем с огнем не сыщешь. Врать она не умела, её выдавало каждое неуклюжее движение.
То, как она хваталась за живот, отпрашиваясь в туалет, было сродни транспаранту: «Я лгу!». Но при этом, когда мы столкнулись в прачечной, у неё был такой вид, будто она совершенно не ожидала, что её раскусят.
Я хотел поставить её в тупик. Хотел, чтобы она растерялась, запаниковала, почувствовала себя жалкой.
Я был в предвкушении. Какую еще очевидную ложь ты придумаешь, чтобы выпутаться на этот раз?
— В-вы мне нравитесь. Надзиратель Ги.
Сердце, которое, казалось, давно рассыпалось в прах, снова забилось.
— Н-ну... положение у меня такое... В общем, вы всё равно можете меня наказать. Но раз уж так вышло, я хотела признаться...
Гулко ухнувшее сердце начало биться — медленно, но отчетливо. С каждой секундой всё быстрее. И всё это из-за очередной лжи.
Нет, это оно бьется в предвкушении долгожданного конца.
Наконец-то я смогу как следует отомстить. Вот почему оно так стучит.
Я насквозь видел её мотивы. Как и сказала та докторша, она ведет себя так, потому что ей что-то нужно. Что именно — я не знаю, да и знать не хочу. Наоборот, так даже лучше. Да, так гораздо лучше.
— И что ты тогда для меня сделаешь?
— ...А?
— Ты же только что говорила, что готова сделать для меня что-то другое.
Значит, и я буду использовать тебя. Буду играть с тобой, обманывать, чтобы вернуть того себя, которого ты у меня отняла.
И тогда я наконец со спокойной душой покину это место. Уйду один, не оглядываясь. Навсегда запру тебя здесь, а сам обрету свободу.