Контент удален!

— А я ведь и правда никуда не денусь. Я же говорила: даже если уйду, скажу.

— А в полицейский участок ты с моего разрешения ходила?

— Это от меня не зависело. При госслужащем такое говорить неловко, но здешние блюстители порядка — это стихийное бедствие.

— Если полицейский опять полезет надевать тебе на запястье наручники — проломи ему башку. Я отвечу.

— Сдаётся мне, сначала проломят мою башку…

— А, это нельзя.

Туманно усмехнувшись, Тео всё-таки отвёл мою руку, влажно сплёлся со мной языками и только потом вышел за порог.

В тот же день после полудня заглянул персональный шопер. В гардеробной развесили мои вещи, и в доме, выверенном так, что муравей и тот поскользнётся, мало-помалу прибавлялось моих следов.

Вспомнился первый день, когда я переступила порог этого дома, и стало смешно. Кажется, только вчера я сидела вон в той гостиной и выслушивала странные угрозы. А ведь это было уже несколько месяцев назад. Я-то гадала, что за несчастная девица связалась с таким психом, — а девицей этой оказалась я сама. И правда, поживёшь — всякое увидишь.

Я-то ладно, но и Тео, похоже, дивился переменам в собственном доме. Я изо всех сил старалась подстраивать порядок под привычки хозяина, но часто забывалась, и то тут, то там валялись то оброненная резинка для волос, то раскрытая обложкой вверх книга. Однажды Тео пристально на это уставился, и, когда я суетливо потянулась прибрать, он перехватил мою руку: «Оставь».

А как-то я застала со спины Тео, бреющегося в умывальной, и в зеркале он что-то сосредоточенно разглядывал. В отличие от его вещей, выровненных так, чтобы все этикетки смотрели в одну сторону, это были мои косметические баночки, расставленные вкривь и вкось. Подумав, что это уже клиника, я только собралась подойти и расставить всё ровно, как длинный палец легонько подтолкнул флакон тоника. С едва заметной улыбкой в уголках губ он поднял голову. В зеркале наши взгляды встретились. У глаз его расплылась улыбка.

Тогда я и поняла: мои следы что-то значат для Тео.

Когда он возвращался с работы, реакция была похожей. Стоит открыться наружным воротам — звучит уведомление, и, услышав его, я выходила за порог встречать. Тогда Тео, выйдя из машины, ошалело смотрел на меня, машущую ему рукой. Каждый день уезжал — и каждый день вот так. Мужчина, что порой, будто с ножом в зубах, вскрывал человеку нутро, а порой рычал свирепее хищника, замирал от одной-единственной встречи у порога — и от этого щемило сердце.

Что же будет с Тео, когда я вернусь?

От таких мыслей я снова чувствовала себя преступницей. Я собиралась повременить с планами и провести с ним как можно больше времени, пока неустойчивое состояние Тео хоть немного не уляжется, но, по правде, всё это было отговоркой. Я попросту не могла твёрдо выбрать между своим миром, где есть семья, и этим миром, где есть Тео, — и уклонялась от выбора.

Ночью с террасы, соединённой с гостиной, открывался изумительный вид. Дом стоял на возвышенности, и оттуда прекрасно видны были и дома внизу, и далёкие здания; глядя на ночной пейзаж, мерцавший, будто на чёрное небо рассыпали звёзды, я обретала покой.

— А ты хорошо дома сидишь.

Опершись локтями о перила террасы, Тео склонил голову набок, словно изучая моё лицо. Стоя рядом, я лишь горько усмехнулась.

— Да, ну так.

На восемь десятых причина, по которой я безвылазно сидела в доме Тео без самого Тео, был вот этот мужчина, говоривший: «А ты хорошо дома сиди-и-ишь». Мужчина, что и прежде понятия не имел о тормозах, теперь липнул ко мне, едва встретившись взглядом, — из-за чего мой режим сна полетел к чертям.

Меня изводили до глубокой ночи, я засыпала чуть ли не в обмороке, на миг открывала глаза, когда Тео уходил на работу, поднималась уже под вечер, мылась, чем-то занималась — и вот уже близилось время его возвращения. Иными словами, на то, чтобы куда-то выбраться, времени не оставалось. Ну, будь у меня важные дела, я бы расстаралась побольше, но особых дел и не было. Да и что мне делать, если выйду. Только Тео нервы трепать, а не повезёт — снова влипнуть в какую-нибудь историю и опозориться.

— Хотя чутьё у тебя, кажется, неплохое.

Пристально глядя на меня, он будто бы бормотал себе под нос. Я думала о другом и толком не расслышала, переспросила: «Что?» — а он притянул меня за талию и уткнулся губами в шею.

— Красивая, говорю.

— Ах, ну хватит!..

Вот потому и нет ни щёлочки, чтобы выбраться. Воспламеняется он и впрямь без разбору, без времени и места. Гостиная, кухня, ванная, коридор. Ни время, ни место ему не помеха. Порой ведёт себя пуще самого Конфуция, а низ при этом до крайности вольнолюбивый. Уму непостижимо.

— Содействуй. Я ведь бросаю курить.

Надо же. И не стыдно.

Отговоркой служил отказ от курения. А я-то его бросать и не просила. Сигареты он бросил сам, а меня знай себе изводил. Он и раньше любил трогать и чмокать, но после отказа от курева, дескать, рот и руки не у дел, без передышки лез губами. До того перебарщивал, что стоило мне попытаться его отпихнуть, как он тут же мрачнел и спрашивал: «Чего отталкиваешь. Противно?»

Лишь после того, как я долго объясняла, до чего сильно его люблю, ледяной взгляд исчезал. А в придачу шло то, что, мол, любишь — так приласкай, и ко мне льнуло горячее тело.

Где-то я слышала, что при отказе от курения помогают леденцы или жвачка, вот и купила ему леденцы. Но Тео всегда превосходит мои ожидания. Он не сам их сосал, а сунул мне в рот и сплетался со мной языком, пока леденец не растает. Уж лучше бы он снова закурил. После нескольких таких случаев я вовсе убрала леденцы подальше.

— А может, просто покурите?

— Чего, хочешь, чтобы я поскорее сдох?

— Не то чтобы. Просто похоже, что я раньше помру.

— Ты умрёшь — я следом. Не переживай.

Вот уж от чего не перестанешь переживать. Но мысль не задержалась надолго. Я довольно щекотлива, и стоило влажному, горячему куску плоти медленно лизнуть меня вверх по шее, как витавшие мысли рассыпались, точно пыль.

Чмок.

Губы коснулись. Когда прекрасные черты заполнили всё поле зрения, я с настроением «а, будь что будет» закрыла глаза. Я почувствовала, как сомкнутые губы слегка изогнулись. Похлопав меня по пояснице, будто хваля за послушание, он склонил голову. Кончики носов скользнули друг о друга, языки сплелись глубже, и непристойный звук замутил слух. В этот самый миг положенный в карман телефон завибрировал.

Когда я, вздрогнув, открыла глаза, передо мной были его низко опущенные ресницы. Раздосадованно прикусив кончик моего языка, Тео достал телефон из моего кармана. Затем пышные ресницы поднялись, и блестящие, как стеклянные шарики, глаза обратились ко мне. Прижавшись губами, словно ставя печать, Тео покладисто отстранился. И даже любезно вложил вынутый из кармана телефон мне в руку.

— Смотри.

Любезным был лишь жест, а взгляд — ледяной, будто стоит чему-то всплыть, и он схватит меня и расправится.

Я как можно медленнее сняла блокировку, моля, чтобы это была какая-нибудь чепуха, чтобы не Блэк, а уж лучше Адам.

Колин

Видно, крепко обиделся

вчера заявил, что станет чёрным магом, и притащил куклу вуду

Молитва была услышана. Отправителем был Колин, но подлежащим в сообщении значился Адам. Адам, проведший сутки в обезьяннике, вышел только на следующий день и, как говорили, страшно дулся на нас, не поддержавших его план и вышедших раньше. Затея с проклятием так меня насмешила, что я тихонько хихикнула и, ненароком обернувшись вбок, встретилась взглядом с Тео.

— Чему ты так радуешься?

То ли в нём снова началась схватка двух «я» — слова и выражение опять врозь. Если слушать одну только характерную медлительную речь да мягкий голос, это всё тот же привычный Тео, но глаза горели.

— Ничему я не радуюсь.

— Тогда чего смеёшься.

— Смешно потому что?..

— Кто это.

— Колин.

— Запросто зовёшь чужого мужика по имени. Бесит.

А меня бесит больше. Опять разыгралась болезнь Конфуция.

Если Колина не звать Колином, то как же его звать?

Привычное раздражение подступило к горлу, но желание сделать Тео приятное было сильнее, и я, с усилием растянув губы, учтиво ответила: «Вы же сами спросили». В ответ прилетело, чтобы я не строила из себя красотку. Этот мужчина и за один мой вдох назвал бы меня красивой, и поскольку мне это было не противно, уголки губ сами дёрнулись.

— Дай.

Он протянул руку. Это значило — отдай телефон. Поднявшиеся было уголки губ уныло опустились. Не очень-то хотелось, но и скрывать было нечего, так что я положила телефон на его огромную ладонь, а Тео протянул мне свой.

— И ты мой смотри.

— Не нужно.

— Почему? Не любопытно?

Любопытно не было, но по обстановке вроде как следовало посмотреть. Только вот я и не знала, что там смотреть, а если и смотреть — сплошь несохранённые контакты, так что вскоре я отложила телефон.

— Вы так и не сохраняете контакты?

— Ты же сказала, что не надо.

— Я не говорила, что не надо. Можете сохранять. Вам не неудобно?

— Угу. Руку.

Покосившись на меня, Тео притянул мою руку и положил на перила. А затем, разминая её, как тесто, увлечённо исследовал мой телефон. Хотя смотреть там было особо нечего. Он дотошно перебирал сообщения, контакты, журнал звонков и сыпал вопросами. Это что значит? Мне ты смайлики не шлёшь. Часто, видать, переписываетесь. Дофига дружны.

Это были не столько вопросы, сколько придирки. Когда всплывало что-то не по нраву, он без причины крепче сжимал мою руку.

— «Малышка»?

Теперь сжал ещё сильнее. С нелепой усмешкой он медленно повернулся ко мне. Глаза застыли. Я выхватила телефон из его руки и проверила сообщение, на которое он смотрел.

Колин

(фото)

смотрите

я их на дерево повесил :<

Снимок только что прислал Колин. На ветке висели семь кукол, и к каждой был прикреплён ярлычок с именем: Братишка, Обжора, Шпана, Хитрюга, Хлюпик, Малышка и, наконец, Бешеный Пёс. Дотошный без меры Адам не забыл и про долю Тео.