Опешив от неожиданной реакции и замешкавшись, я не успела опомниться, как он, поймав этот миг, обвил рукой мою талию.
Меня в один момент притянули, и я только хлопала глазами — но тут же, крепко ухватив рассудок, готовый рассыпаться оттого, что меня всё это время теснили, а стоило мне подать слабый голосок, как он мигом раскис, я оттолкнула его руку.
— Ну что ты так.
Я ведь даже не отбросила его руку резко, как недавно. А он, будто само то, что я смею его отталкивать, недопустимо, в одночасье посуровел лицом, только что таким размякшим. Доказательство, что рассудок ещё не вернулся ко мне до конца. Хорошо, что я не поддалась. Поддайся я — быть беде.
— Что ты всё отталкиваешь. Мне же обидно.
И правда. Только голос воркует, и хоть смотрит он на меня снизу вверх, но столько в нём высокомерия, будто это я подмята под него.
К тому же до чего настырный. Стоит убрать его руку и оттолкнуть — он тут же снова обвивает и упрямо тянет к себе. Поддаваясь понемногу, я и не заметила, как оказалась зажата меж его ног.
— Вечно всё по-своему.
Я тихонько пробормотала, и он, переспросив «Что?», поднял на меня взгляд.
— Идите уже на работу.
— Ты вон как губы надула — да куда я пойду. Верно ведь.
— Да.
— Что значит «да».
— Счастливого пути, говорю. И это вот отпустите.
— Не хочу.
— Ай, ну в самом деле. Сами же просили объяснить, что вам делать.
— И что.
— Вот и объясняю. Идите на работу.
— Это не то, что я хочу услышать.
— Мне тоже иногда не хочется говорить. И побыть одной иногда хочется.
То ли он вслушался в мои слова, но рука, обвивавшая меня лозой так, что не шелохнуться, на миг ослабла. Не упустив этот миг, я выскользнула из его объятий и попятилась — туда, куда его руки уже не дотянутся.
По правде, объяснить, почему я разозлилась и что мне не нравится, нетрудно. Может, это даже способ быстро покончить с этой затянувшейся возней. Вот только вероятность мала.
Увы, но такова была реальность, и таков был прошлый опыт. Выскажи я недовольство — «мне было обидно, что ты вчера обошёлся со мной по-хамски, и противно, что ты чуть что грозишься», — раскаяния не дождёшься, а вину свалят на меня же. На то, что я притащила что попало, на то, что я молчала.
Тогда и говорить не было бы смысла — только нутро себе вывернула бы.
Так что правильнее самой всё обдумать в одиночку и убрать это с глаз долой, пока не смогу замять происшествие как пустяк. Это был хоть какой-то путь сохранить треклятый договор в относительном мире.
— Измучила вконец.
Во вздохе Тео сквозило раздражение. Уж как бы он там ни злился, со мной ему не сравниться, и всё же мне было не по себе, что я порчу настроение человеку, которому на работу. Поэтому, чтобы он отправился туда хоть чуть в лучшем расположении духа, я через силу растянула губы в улыбке — и вот в этот самый миг. Оставь, мол, меня одну — сама отойду, так что счастливо съезди, а вечером встретимся. Вот что я хотела сказать.
— И ты вот так меня отпустишь?
Но собеседник не желал идти навстречу.
— Пожалеешь ведь.
Он медленно поднялся. Точно изящный хищник, потягиваясь. Снизу вверх. И как переменился угол, под которым я на него смотрела, так переменился и мой едва налаженный настрой.
— Идите. Провожать не буду.
Безразлично бросив, я отвернулась. Спиной я чувствовала вонзающийся взгляд, но сделала вид, что не замечаю, и не обернулась, а он меня не удержал.
Лишь когда я вошла в ванную и закрыла дверь, колкий взгляд отдалился. По правде, хотелось хлопнуть дверью с грохотом — в знак протеста, — но это показалось слишком уж мелочным, и я передумала. Только выставила средний палец тому, кто, должно быть, остался по ту сторону двери.
Вот так меня отпустишь? Пожалеешь? Уму непостижимо. То прикидывался слабым, будто стоит сказать — и он всё исполнит, а сам, не совладав с нравом, опять выдал концовку с угрозами.
Пока я мылась тёплой водой, время от времени всплывали его последние слова, и нутро так и закипало. Когда я снова вышла в спальню, его уже не было, но вывернутое нутро улечься не спешило.
Чтобы стряхнуть его следы, я как следует встряхнула одеяло. С запозданием сообразив, что простыня на кровати сменилась, я на миг вздрогнула. На такое, значит, ума хватает, а на то, на что надо, — нет, ведёт себя как псих, уму непостижимо. Не простыню ему менять, а мозги.
И вообще — точно ли этот договор так уж хорош?
А не помру ли я от злости, не дотянув и до конца срока? Нет, погоди. Даже если не от злости — спутываясь вот так, можно ведь и от исступлённого секса дать дуба, выжатой досуха. Что то, что другое — итог невесёлый.
Я опять обманулась.
Когда я подписывала договор, безмерно скверный тип казался хоть чуть менее скверным, и я повелась на его кривую заботу — на то, как он моет меня сонную, как несвойственно ему даже простыни меняет, как думает о том, каково мне просыпаться одной без него, — и потому рассудок мой помутился.
— Эх, кого винить-то. Сама себе судьбу спутала, вот и всё.
Слова эти я где-то уже не раз слыхала. Да и вид себя, засучившей рукава для уборки, был до боли знаком. В памяти всплыл образ мамы, что, всякий раз как папа изводил её, до блеска тёрла полы и бормотала под нос. В такие дни она затевала внеурочную генеральную уборку с таким видом, будто вот-вот перевернёт весь дом вверх дном, а я только и думала «опять началось» и спешила убраться с глаз долой, — но вот теперь мамино сердце стало мне понятно как никогда.
Сидеть без дела было невмоготу, нутро так и рвалось наружу, и лишь измотав тело до изнеможения, удавалось хоть немного унять злость. Обычно я кое-как, по-кошачьи, прибиралась лишь там, где сама обитала, но сегодня выметала и мыла даже нежилые комнаты, усмиряя душу.
Видно, перестаралась.
Когда, надраив до блеска даже стёкла в гостиной, я принимала второй душ, исподволь поднялся упрёк самой себе: «А не перегнула ли я палку?». И мочалкой я тёрла всё медленнее.
«Не знаю, потому и спрашиваю».
«Правда не знаю. Ты мне объясни. Что мне делать, что сделать, чтоб ты отошла».
Тогда я и не фыркнула в ответ, но если поразмыслить как следует — может, он и впрямь не знал.
В конце концов, этот мир, попирающий всякий здравый смысл, ради цели не разбирает средств, и грань добра и зла в нём размыта. К тому же, если вспомнить, в каких условиях он рос, его странные и грубые повадки становятся чуть понятнее, да и его непомерная одержимость целомудрием обретает смысл.
— И всё же я, со своей стороны, старалась сдержать норов, а вышло — неужто я и правда перегнула…
К тому времени, как я сушила волосы, упрёк к себе углубился ещё сильнее. Я встретилась взглядом со своим отражением в зеркале и устало, тяжело вздохнула, но тут же замотала головой, отгоняя прилипший упрёк.
— Да я что, Будда, что ли. Как же мне всё время-то терпеть.
Я через силу пробормотала это вслух, но толку не было. Прибирать и мыть было уже нечего, я достала газонокосилку и подстригла даже траву, но взбаламученная душа не унималась. Что ни говори, а утро, которым начинается день, испортила я сама.
Покосившись на небо, я бросила газонокосилку посреди двора и вошла в дом. И взяла телефон, брошенный на столике в гостиной.
12:03 пополудни.
Адам, Колин и даже хозяйка сэндвичной оставили какие-то пустяковые сообщения, а вот от Тео не было ни следа. Случай небывалый.
Беда была во мне. Нет повода — нет и звонка, и это совершенно в порядке вещей, но я, видно, успела привыкнуть, и его молчание показалось мне непривычным.
— Ладно. Извинюсь, за что надо извиниться, а потом — стрясу извинения с него, и покончим с этим красиво.
Не поссорься мы, я собиралась в маркет. Поедь я в маркет и сегодня, следом за вчерашним, мне опять прочитают нотацию, но и отговорка у меня была своя. Скажу, что из-за его внезапного появления не успела купить что нужно, — и дело с концом.
Тогда он, конечно, с большой вероятностью завёл бы свою шарманку — мол, что, других маркетов нет, что я там припрятала, раз туда зачастила, — но это уж как-нибудь по ходу замну.
Однако сегодня — нет. Харпер, конечно, важен, но сейчас прежде надо встретиться с Тео и разобраться с этим тягостным чувством.
— Может, у вас сегодня вышла размолвка с директором отделения?..
Когда я, собравшись, села в машину, Гувер осторожно спросил. В обычный день он непременно поддел бы: «Не по чину дерзить директору отделения вздумали? В своём ли вы уме?» — но, видно, и ему обстановка показалась неладной, потому что он долго следил за моим настроением и лишь с трудом открыл рот.
— Да. Еду мириться.
— О, бля, спасибо…
И благодарность вышла бурная. Гувер, переведя дух, точно сбросил с плеч тяжёлую ношу, разговорился. Что сегодня в офисе бушует кровавая буря, что он и сам утром видел, как Тео выходил из ворот с недоброй миной, что тот, того и гляди, кого-нибудь схватит да изобьёт до полусмерти, и что, когда я с торжественным видом потребовала ехать прямиком в штаб VCI, он перепугался — решил, что мы снова едем устраивать разборку. Несвойственно ему завздыхав, он наконец, словно с облегчением, погладил себя по груди.
Но покой Гувера длился недолго.
— Этот тип — не тот ли маменькин сынок?
У штаба VCI хмурый взгляд Гувера устремился куда-то. Я, теребившая телефон, тоже повернула голову вслед за ним. Из чёрного микроавтобуса, точно тюк, вытаскивали и волокли какого-то мужчину. Лохматая голова, толстые очки, скрывающие испуганное лицо, и сжавшиеся плечи.
— Чёрт…
Это был Харпер.
