Обидно-то как. Был такой отличный шанс под видом бреда высказать ему в лицо всё, что накипело.
И сдалась мне эта скумбрия. Лучше бы обложила его отборным матом.
Надо было при медсестре и враче рассказать во всех красках, какой у этого ублюдка гнилой характер.
Вот к чему приводит излишняя доброта. Я оказалась настолько хорошей, что из-за переживаний о тюленях и папе упустила идеальную возможность в открытую нахамить этому психу.
Обида еще не отпускала, и при мысли об отце сердце щемило, но если я бодро и с высоко поднятой головой вернусь в свой мир — это будет лучшим проявлением дочерней любви. Ведь так же, как я желаю своей семье обычных будней и счастья, они наверняка желают того же для меня.
Шмыгнув носом и взяв себя в руки, я попыталась сосредоточиться на насущном. Перво-наперво надо было что-то делать с этой непристойной позой — лежать в объятиях чужого мужика как-то не комильфо.
Дело было не только в том, что мы переплелись, словно корни старого дерева, но и в том, что спать на его жесткой руке вместо подушки оказалось совершенно неромантично. Так же неромантично, как и мой первый поцелуй, который вместо освежающей мяты отдавал металлическим привкусом крови.
К тому же рука, намертво сжавшая меня в объятиях, была до того тяжелой, что, даже не беря в расчет не прошедшую до конца ломоту в мышцах, я чувствовала себя лимоном в соковыжималке. Если бы не смутные обрывки вчерашних воспоминаний, я бы решила, что это новое покушение на мою жизнь — настолько мне было дискомфортно.
Судя по всему, Тео ухаживал за мной всю ночь, да так и уснул. И тут в моей голове столкнулись две мысли: первая — «Вчера он смеялся над здоровяком, мол, тот и калечит, и лечит, а сам-то чем лучше со своей извращенной заботой?»; вторая — «Ну, хотя бы крошечная, размером с муравьиную ресницу, совесть у него всё же есть».
Хотя именно Тео и стал причиной всех моих злоключений, я решила не быть мелочной и не устраивать скандал, помня о том, как он старательно выхаживал меня всю ночь.
Пока я ломала голову, как бы мне незаметно выпутаться, на столике возле кровати завибрировал телефон. Будучи ни в чем не виноватой, я всё равно испуганно вздрогнула и зажмурилась. Я и так знала, что слух у него отменный, но, видимо, и сон был чутким: не успела закончиться первая вибрация, как проснувшийся Тео потянулся к тумбочке. А затем, тихо вздохнув, принялся поглаживать меня по спине. Судя по тому, что звонок прекратился, отвечать он не собирался. Эта череда действий показалась мне проявлением заботы, и на душе стало как-то странно.
Следом он приложил ладонь к моему лбу, проверяя температуру, вдруг тихо усмехнулся и чмокнул меня в открытый лоб. Чего это он? Рехнулся, что ли?
— Давно проснулась?
Хоть я и подумала, что он чертовски проницателен, но промолчала. Я чувствовала, как его взгляд изучает мое лицо с плотно закрытыми глазами, изображающими крепкий сон. Одно дело — если бы я с самого начала не притворялась, но сейчас открывать глаза со словами: «Ой, вы меня раскусили» было как-то неловко. Поэтому я, изобразив, что ворочаюсь во сне, тихонько отвернулась. И стоило мне отползти на самый край кровати, подальше от его объятий, как он тихо рассмеялся. Когда он согнул руку, на которой я лежала, и принялся мягко перебирать мои волосы, я уже всерьез начала подозревать, что в него вселился какой-то добрый дух. И в этот момент...
— А как же тюлени? У них даже шерсти нормальной нет, как они вообще выживают в такой холодине? Природа так жестока. Бедные тюленчики, как же мне их жаль.
— И-и-ик!
Услышав откуда-то свой собственный голос, я в ужасе подскочила и обернулась. Тео с издевательской ухмылкой помахал передо мной телефоном. Непонятно, когда он успел это записать, но на маленьком экране неумолимо бежал таймер, и следом за моим бормотанием зазвучал его голос: «У тюленей есть шерсть. Хватит бормотать, давай спи». К тому моменту, когда из динамика полились мои всхлипы, полные жалости к скумбрии, мое лицо уже пылало от стыда. Я бросилась отбирать телефон, но потерпела фиаско. В отличие от меня, нелепо размахивавшей руками, он легким движением убрал аппарат из зоны досягаемости. Мгновенно выдохшись, я тут же сдалась и тяжело вздохнула.
— Вы чего добиваетесь?
— Это мило. И возмутительно.
— Что?..
— Я тут, блядь, всю ночь не спал, выхаживал тебя, а ты только папу и звала. Думаешь, не обидно?
Я понятия не имела, с какой стати ему должно быть обидно из-за того, что я зову родного отца. А вот мне, вспомнив вчерашнее, точно было на что обижаться — еще немного, и я бы лишилась не только поцелуя. Ведь он буквально заставил меня дрочить ему прямо на этой самой больничной койке.
Как только воспоминания, затмившиеся было лихорадкой, с новой силой обрушились на меня, рухнувшая стена отчуждения тут же выросла вновь. Я бочком попятилась назад, а он, бросив: «Упадешь и голову разобьешь», затащил меня обратно на середину кровати. Мельком взглянув на остатки капельницы, Тео встал и вызвал медсестру. Видимо, сделав скидку на то, что я пациентка, он не стал, как обычно, цепляться к словам или искать повод для ссоры.
— Так сильно папу любишь?
Зря я так подумала.
— Естественно. Мы же семья.
— Как жестоко по отношению к тому, у кого семьи нет.
Говорят, дети милее всего, когда спят. С этим мужчиной та же история. Пусть мы и спали в весьма непристойной позе, но его лицо, когда он молчал и спал, было похоже на ангельское. Я уж было решила отбросить все предрассудки и общаться с ним по-человечески, но моя доброта и наивность снова сыграли со мной злую шутку.
Вместо ответа я лишь вздохнула. Тео достал из холодильника бутылку воды и опустошил ее в два глотка. В этот момент раздался стук, и в палату зашла медсестра с совсем юным лицом. Пока я смотрела на нее, отвечающую мне легким кивком, Тео выбросил пустую бутылку в мусорное ведро и заговорил.
— Красавица.
— Да.
— Ты где живешь.
— Наверное, дома?
— А дом где.
Это тест на IQ, что ли?
Странный вопрос. Пока я недоуменно склонила голову, медсестра, сказав, что сначала измерит температуру, вставила мне в ухо градусник. Закончив с измерениями, она произнесла: «Небольшая температура еще держится. Где-нибудь болит или есть какой-то дискомфорт?» — на что вместо меня снова ответил Тео. Он выдал целый список симптомов, о которых я даже не подозревала: горло опухло, легкий кашель и так далее. Но, прислушавшись к себе, я и правда ощутила першение в горле. Проведя дополнительный беглый осмотр, медсестра сообщила, что скоро зайдет лечащий врач, и только после этого я вернулась к отложенному ответу.
— Пока, наверное, поживу в Пино-Хиллз. А к чему вы спрашиваете?
— Выйдешь за меня?
— С чего вдруг?
— У меня всё есть, а вот семьи — нет.
Вообще-то, у тебя еще и совести нет.
— Ой, мамочки, — вырвалось у медсестры, и она, округлив глаза, принялась переводить сияющий взгляд с меня на Тео. Слова, которые так и вертелись у меня на языке, так и остались невысказанными, и ради его репутации и своего безопасного будущего я выдавила из себя натянутую улыбку.
— А развестись можно будет в тот же день?
— Думаешь, получится?
— Тогда в следующий раз.
— А почему в следующий?
— Настроения нет замуж выходить.
Тео расслабленно рассмеялся, бросив: «Скажешь, когда появится», а медсестра, неспешно продолжавшая осмотр, улыбалась так благостно, словно бабушка, любующаяся воркованием внуков-молодоженов. Ее улыбка странным образом напомнила мне хозяйку сэндвич-бара.
В тот день на обед в палату доставили поистине королевское угощение. Скумбрия, запеченная в сливочном масле, стейк из скумбрии в соусе терияки, паста со скумбрией, тушеная скумбрия и томатное рагу со скумбрией. Такое радикальное меню принесло свои плоды. Я перестала переживать, мерзнет ли скумбрия, и теперь при одной мысли о ней меня начинало тошнить, а вместе с ней я возненавидела и всю рыбу вообще. Прощай, скумбрия, ты была вкусной.
* * *
Четвертый день в больнице.
Вчера утром все симптомы как рукой сняло, но я по-прежнему торчала в палате. И Тео тоже. Сказал, что взял отпуск. Можно было бы подумать, что он тратит его впустую, но для отпускника он выглядел слишком занятым.
«Можете идти. Я в порядке. Вы же так заняты. Я и одна прекрасно справлюсь».
Я повторяла это неоднократно, но его реакция каждый раз была разной. Иногда он отшучивался: «Чего ты меня всё время прогоняешь?», порой выдавал то, что мне совершенно не хотелось слышать: «Что, скучно? Поиграть с тобой?», иногда злился: «Ожила и теперь я не нужен?», а порой просто приказывал: «Да? А мне нравится быть с тобой. Привыкай».
— Да нет же. Просто на диване спать неудобно.
Когда я, заметив, что в отличие от первой ночи он теперь спит на диване, предложила ему поехать домой и нормально выспаться, он ответил:
— Хочешь спать вместе?
— Чего?..
— Потерпи. Не могу же я трахать больную девчонку.
На эту тему с ним лучше было вообще не разговаривать. Поэтому я просто считала дни до выписки, но это была какая-то новая изощренная пытка: он явно не собирался отпускать меня домой. Ладно он — он хотя бы работает. А мне приходилось целыми днями валяться без телефона и вообще без дела.
Всё, с меня хватит.
Умирая от скуки, я, едва заслышав удаляющиеся шаги Миллера, решительно открыла дверь приемной.
