Контент удален!

— Так это ты «малышка»?

Кто угодно понял бы, что это издёвка. Но в его голосе, спрашивавшем так, будто речь о бог весть каком высоком прозвище, торчали сплошные шипы.

— Это, между прочим, из-за кого вообще, а?

Я принялась усердно объяснять «дело о малышке». Распиналась, что это ты сам первым предложил Блэку идти в няньки, что из-за этого надо мной и стали потешаться, что всё пошло именно отсюда, — но лицо Тео не разгладилось. Сжимая и разжимая кулак, словно силясь придавить раздражение, он буравил меня взглядом.

— Ты ведь понимаешь, что «делай что хочешь» — это не значит «можно изменять».

Похоже, он что-то путает: я вообще-то никогда и не говорила «делай что хочешь». Просто реже говорю «не делай».

— Не отвечаешь?

Не вынеся короткого молчания, мужчина свирепо нахмурился.

— Да объясните вы, что вообще такое измена? Стоит мне на улице с кем-то парой слов перекинуться — вы меня уже в предатели записываете. Я, разумеется, не про то, что собралась изменять.

— Словами — можно. Это я уступаю.

Господи. Прямо до слёз благодарна.

— Но вот чтобы в такой час тебе названивали всякие ублюдки — это нельзя, милая.

Было девять вечера. Под стать голубоглазому Конфуцию он был строг к приличиям. Ворчал: одно дело словом перемолвиться, а на кой ещё и созваниваться, неужто вы друг без друга жить не можете. Сегодня, похоже, особенно разыгралось его подозрительное «я», так что я поддакивала: «Да, да».

За грех потревожить чувствительную натуру Тео та ночь вышла страшно долгой. До чего же он был жесток: томил меня, пока я, уже на последнем издыхании, не повисла на нём, умоляя наконец войти. Таким способом он изводил меня в последнее время.

Особенно если на меня была какая-то обида или его что-то тревожило, время этого томления тянулось дольше.

— Ах, хны-ы!..

Сегодня мы и до спальни не добрались: прижатая к стене гостиной, зажатая между Тео и стеной, я билась в дрожи. Он буквально накинулся, как зверь, голодавший несколько дней, и казалось, будто меня всю целиком пожирают, отделяя кость от плоти.

Уж лучше бы он целовал губы. Сидя у меня между ног, он жадно сосал и вылизывал низ — я едва не теряла рассудок.

— По, погодите, ну, ах, не на-адо, и-и!

Каждый раз, когда он тёрся высоким носом о вершинку, а языком ввинчивался внутрь, ноги подкашивались, и я несколько раз чуть не осела на пол. Не держи он меня за таз, меня бы давно унесли с сотрясением мозга. От одной картины делалось жутко. Женщина, которую во время секса уносят с сотрясением, — это ж что за позорище.

— Отвлеклась.

Этот зверь был ещё и чуток. Попеняв мне за сбившееся внимание, он ущипнул вершинку, и поясницу непроизвольно выгнуло.

— Глянь, как наша милая течёт.

— Ах, хы-ы!..

— Так течёшь — и при этом «не надо, погодите, нельзя». Как тут верить.

— Да нет, э-это, хнык!

— Что «нет». А, не из-за меня, что ли?

Рука, крепко сжимавшая бедро, была горячей, а слова, рассыпавшиеся по коже, — холодными.

— Тогда выходит, ты течёшь, думая о другом ублюдке. Вот это уже, блядь, проблема.

Цепляясь за его левое плечо, как за спасательный канат, я отчаянно замотала головой. Но этого ответа было мало, чтобы удовлетворить его, сбившегося с верной мысли.

— Скажи словами. Кто сделал тебя такой похотливой?

Поднявшись с колен, он обхватил меня за поясницу. Низ живота обдало горячим жаром. Он был заперт в ткани, но жар стоял такой, будто меня растирают раскалённым докрасна железным прутом.

— Хы-у, бля.

Ему, похоже, было невтерпёж не меньше моего, нет — даже больше. И всё же этот жестокий мужчина, уткнувшись губами мне в шею и выдыхая распалённым жаром, не прекращал меня мучить. Его длинные пальцы беспрестанно поддразнивали липко намокший низ.

— А? Быстрее.

— Ай, чёрт.

— Меня что, «Ай-чёрт» зовут?

— Ну в самом, хнык, деле!

— Назови. Хочу услышать.

Не призрак ли, помиравший без своего имени, в него вселился. Поднял весь этот тарарам, лишь бы я назвала его по имени. Но дай мне сперва заговорить — тогда и назову. Пальцы ворошат меж ног, рот мечется от уха к шее, посасывая, — я чуть не задыхалась. Вдобавок этот гадкий мужчина чутьём угадывал приближение пика и тут же выдёргивал пальцы.

Лишь когда я, уткнувшись лбом ему в грудь, раза три позвала его по имени, он с лязгом стиснул зубы и торопливо рванул вниз застёжку. Затем, развернув меня, потёр дубинкой-стволом о мокрое лоно.

— Не томи ты меня — уже трижды кончил бы.

Растирая низ, словно размазывая соки, член туго раздвинул вход и понемногу вдвигался внутрь. Медленнее обычного. Хоть и было всё скользко-мокро, размер был такой огромный, что я невольно привстала на цыпочки.

— Опусти ноги.

— Ай, хы-у, слишком, большой.

— Бля.

Хлоп.

Крепко сжав мой таз, он вогнал член до самого основания.

— Заигрываешь? Чтобы меня сильнее распалить?

Бред. Но мне было не до того, чтобы это уточнять. До того долго он меня изводил, что от одного вторжения низ живота туго стянуло, и я взошла на неглубокий пик. Когда ноги подкосились и я качнулась, Тео притянул меня за поясницу и тихо застонал. Похоже, он сдерживал семя, но для меня это был дурной знак. Значит, он намерен томить и мучить меня ещё дольше.

Когда огромная ладонь забралась под бельё и сжала грудь, я тихонько задвигала бёдрами и изо всех сил сжалась внутри. Рука, теребившая сосок, замерла. Под этим неумелым до крайности соблазнением его терпение быстро рухнуло.

Бля-я. Низко расплывшееся ругательство было звуком того, как у Тео отлетал рассудок. Стиснув меня за оба бедра и закинув одну мою ногу себе на руку, он принялся бешено, грубо вколачиваться, словно сорвавшись с цепи. Чвак, шлёп. Всякий раз, как сшибалась кожа, снизу брызгала влага. Когда рука на тазе сжалась сильнее, — хлюп — глубоко внутри прорвалось семя.

— Ха-а.

В томном вздохе сквозило густое удовлетворение. Он двигался медленно, будто размазывая семя по стенкам изнутри.

— Не вынете?

— Угу. Остальное добьём в постели.

— Что за страшные речи…

— Чего опять причитаешь. Сама же так смачно сжалась, выпрашивая сока.

— Да нет же, это!..

В тот миг, когда я протестующе обернулась, долго изливавшийся член резко выскользнул наружу. Скопившаяся внутри жидкость потекла ручейком. Он развернул меня и снова вогнал ничуть не опавший, твёрдо стоявший ствол. А затем, не вынимая, подхватил меня на руки и широкими шагами понёс в спальню.

То было началом долгой ночи.

За попытку поскорее закончить и за несвойственные мне выходки я расплатилась тем, что плакала больше обычного. В гостиной я боялась сотрясения, а с какого-то момента всерьёз стала опасаться смерти от секса. На грани угасающего сознания мне рисовалось и жуткое будущее. Если я вот так помру, по соцленте разлетится весть о моей кончине. Разносчица Пиццы умерла. Невероятно. Этот слух — правда? Точно. Разносчица Пиццы покинула нас, скоропостижно скончавшись во время полового акта.

— Ай, не на-адо!

Когда я, барахтаясь, рывком открыла глаза, было уже раннее утро. Казалось, я лишь на миг сомкнула веки, а времени прошло порядочно, и тело моё, прежде вымокшее во всевозможных соках, теперь приятно пахло. Видно, пока я спала, Тео снова меня вымыл.

— Что «не надо».

То ли я его разбудила — голос Тео был низким, сонным. Протянув руку, он глянул на часы, снова обнял меня и, похлопывая по спине, велел поспать ещё. Я устала, но сон не шёл. Когда я тихонько повернулась на другой бок, послышался вопрос: «Что, не спится?» Я кивнула и пробормотала содержание только что приснившегося сна. Тео усмехнулся, будто вздохнул.

— Подумаешь, чего такого.

Ни стыда ни совести.

— А вы, часом, не психопат?

— А что, когда ты спишь, я же не трогаю.

— Тронете — в суд подам.

— Нельзя. В тюрьму я тебя с собой не возьму.

От нелепости я рассмеялась. Он сказал: «Хватит лопотать, спи» — и прикрыл мне глаза ладонью. Думала, сна ни в одном глазу, а уснула мигом. Когда я снова открыла глаза, Тео, уже собиравшийся на работу, стоял у кровати, повязывал галстук и смотрел на меня.

Поднявшись раньше обычного, я позавтракала вместе с Тео. На завтрак были фрукты и хлопья, и мы дружно, одной ложкой ели хлопья по очереди — то тебе, то мне.

Тео, как по нему и видно, разборчив в еде и ест мало, но хлопья ему, похоже, нравились. Он сидел вплотную ко мне и, как птенец, открывая рот на «а», исправно их принимал.

— Любите хлопья?

— Потому что ты даёшь.

Туманно усмехнувшись, Тео протянул руку, сжал мою щёку и легонько надавил. Когда он поцеловал округло выпятившиеся губы, раздался звонкий звук соприкоснувшейся кожи. Видно, всё же сознавал, что вчера сильно меня измучил: коротким поцелуем Тео и ограничился, покорно отстранившись.

Я проводила его до дверей. А потом вернулась в спальню и хотела было ещё немного вздремнуть, как вдруг вспомнила про соцленту. Давненько не заглядывала. Спрыгнув с кровати, я отыскала телефон и впервые за долгое время запустила приложение соцленты. И, проглядев несколько популярных лент, наткнулась на то, чего и вообразить не могла.