— Что вы ищете?
Не выдержав, я спросила, и он, раздражённо запустив пальцы в волосы, медленно обернулся ко мне. И всё это время в его огромной ладони с набухшими венами, точно заложник, был зажат тонкий тюбик.
— Твоего хахаля.
— Что?..
Я несколько раз медленно моргнула, а потом украдкой покосилась на тюбик, торчащий из его кулака, пытаясь угадать, что это. Судя по реакции и словам Тео, вещь явно из секс-арсенала, вот только куда и как она применяется — этого я не понимала.
— Пиздец, основательно ты подошла, милая.
Проследив за моим взглядом, он мельком глянул на свою руку и криво вздёрнул уголок губ. В отличие от губ, изображавших что-то вроде улыбки, глаза оставались холодными как лёд, и оттого было ещё страшнее. Когда ледяной взгляд впивался в меня, по спине пробегал холодок, хотя ни одно окно не было открыто.
— Блядь, насколько глубоко ты собралась себе ковыряться, что закупаешь даже такое.
Он сделал шаг. То, как он медленно повёл затёкшей шеей и стал приближаться шаг за шагом, до жути напоминало хищника, выходящего на охоту. В одночасье превратившись в добычу, я инстинктивно попятилась, и в тот же миг в зрачках хищника вспыхнул огонёк.
— Может, хватит пятиться?
— Угу.
Стоило мне кивнуть, как он, в мгновение ока сократив расстояние, навис надо мной.
— Сколько раз тебе говорить — не жри всякое чужое.
— Нет, это…
— Я к тебе, видно, слишком мягок. Раз ты пиздец как не слушаешься.
Тук — соприкоснулись носки. Перепугавшись наперёд, я опасливо попятилась, а он зацокал языком: «Вот видишь. Я же говорю, не слушаешься».
— Сто-стойте. Тут недоразумение.
— Какое ещё недоразумение.
— Это не я купила. Хозяйка сэндвичной собрала мне с собой кое-чего поесть, и эта штука лежала в том пакете, вот я и решила, что это еда.
Хозяйка ведь сама по себе чудная. Я тоже пострадавшая. Я правда не знала. Знала бы — выкинула бы. Я и сейчас не понимаю, что это.
С невинным видом, вложив в голос всю обиду, я жалобно бормотала. Это была и правда. Я и помыслить не могла, что даже самая чокнутая хозяйка запихнёт священную еду в один пакет с этакой нечестивой штуковиной.
— Тебя нельзя выпускать на улицу.
Его реакция тоже оказалась неожиданной. Я и извинений не ждала, лишь хотела, чтобы недоразумение разъяснилось и этот хренов цирк наконец закончился. Слышал он меня вообще или нет, но ледяной холод и не думал спадать. Где-то в глубине пошла трещина, и сквозь треснувшую щель тихонько поползло недовольство.
— Что за жестокие слова. Я что, собака?
— И то верно. Не собака же, а тащишь в зубах что попало.
— Так не знала же, потому и взяла. Знала бы — стала бы брать, говорю.
— Вот это и бесит.
— А?..
— Сейчас я тебя научу. Что ты там притащила.
Зловеще проговорив, он рывком подхватил меня на руки. Опомниться я не успела. Усадив меня, вытаращившую глаза, на столешницу раковины, Тео сунул мне в рот пальцы.
— Мпф!
— Раз надо ковыряться в твоей дырке, давай-ка сначала всё дочиста отсосём.
Псих.
Я свирепо уставилась на него и крепко прикусила его пальцы. Должно быть, было больно, но он лишь криво усмехнулся, словно это его забавляло, а потом надавил мне на язык и сказал: «Мне же на работу возвращаться. Времени нет, так что не клянчи».
Когда против моей воли обильно набежавшая слюна смочила его пальцы и потекла из приоткрытого рта наружу, он, точно жалея, что добро пропадает, слизнул её языком.
— Бубще тут, тагда дей штуду, бхавда.
— Совсем невнятно говоришь.
— …
— Это похвала. В смысле, что ты милая.
— …
— Когда другие мямлят — выглядят как дебилы, а ты вон какая милая. Так и хочется всё тебе спустить.
— Уй, отстаньте!
— Я вообще-то не имел в виду, что и правда спущу с рук, красавица.
Маленькая трещинка, зародившаяся в глубине, стала огромным ущельем. Разъярённая, обиженная, доведённая до отчаяния, я забилась, отпихивая его.
К тому моменту, как подол платья, прикрывавший икры, задрался до самых бёдер, я с силой оттолкнула его, но чем он только питается, что такой сильный? Меня не то что не отбросило — одной рукой он играл у меня во рту, а другой непринуждённо подавлял моё сопротивление. И унижение на этом не кончилось.
Чмок — без предупреждения вытащив пальцы, он, придавив меня предплечьем, открыл крышку тюбика и выдавил содержимое прямо на мокрые, влажно блестящие пальцы. Куда направятся эти пальцы — было ясно как день.
— Хы-ы!
Пальцы, отодвинув бельё, вторглись в плотно сомкнутое лоно. Будто размазывая только что выдавленную неведомую жидкость, он шарил по стенкам, и ощущение этой жидкости, растекавшейся внутри, более горячей, чем сами пальцы, было непривычным и чужеродным. Странное чувство — холодное и жгучее одновременно, словно мне намазали там зубной пастой. Я вздрогнула всем телом и напрягла низ, и его аккуратные брови резко сошлись на переносице.
— Блядь. Сжимаешь так, будто нравится. Опять.
— Так ты же сам… их… всунул. Сволочь.
— Никак не угомонишься?
— У-у, ых…
— Не я их всунул, а только мне и можно всовывать — вот так вернее, красавица.
Бред собачий.
Жар, поднявшийся снизу, был так силён, что вскипевшее было недовольство быстро улетучилось. И руки, вцепившейся ему в плечо, всё прибавляли силы. Прямая спина клонилась всё ниже, и вскоре я, точно повиснув на нём, прижалась лбом к его широкому плечу.
— Прямо как щенок, ей-богу. Дай поесть — и тут же на всё согласна.
— А, ых…
— А вдруг бы в еду, что тебе в рот попадает, что-нибудь подсыпали — куда ты хвать да тащишь? А? Лишь бы дырку ковыряли — а кто, без разницы?
— Нет… же. Но эта, что, за, ынь, штука? Ах, странно, так странно, очень!..
Когда казавшаяся ледяной жидкость растаяла и впиталась в стенки, в голове будто полыхнуло пламя, перед глазами всё побагровело, и тело само собой извилось. И прощупывающие, дразняще-неспешные пальцы вдруг стали мало, и во рту пересохло, словно от жажды.
— Гель-возбудитель.
— Что?..
— Гель, от которого ты будешь красиво плакать и клянчить член.
— Ты, псих…
Хоть голова мутилась, лицо хозяйки, плотоядно ухмылявшейся со словами «Чтобы были силы, надо есть мясо», нарисовалось предельно ясно. Но ненадолго. Жар, охвативший всё тело, обратил улыбку хозяйки в чёрную золу и заполыхал пуще прежнего.
— Нравится? Палец вот-вот откусишь.
Вместо ответа я лишь мотнула головой. По своей ли воле, по чужой ли, но охваченные пламенем тело и душа вопили, требуя ещё больше наслаждения, — и всё же я предчувствовала, что покорно кивни я, и случится что-то недоброе. Однако, в отличие от головы, где ещё теплилась крупица рассудка, тело, во власти инстинкта, действовало само по себе.
Когда я, ёрзая бёдрами, крепко стиснула его пальцы, он, зарывшись лицом мне в шею, выдохнул горячий вздох.
— Блядь.
Это было только начало.
