— Кстати, красавица.
— Что.
— Ты зачем под ручку с тем ублюдком явилась?
— Что?..
— Я думал, у меня крыша поедет.
— По-моему, она уже давно поехала.
— Ты что, каждый раз, как меня нет, любого ублюдка трогаешь, липнешь к ним? Так?
— …
— Или нарочно, чтобы мне хреново было?
— …
— Что из двух?
Разговор свернул в совершенно неожиданную сторону. Если строго — ни то ни другое. Я и нарочно никого не трогала, и под руку взяла не для того, чтобы скрести Тео по нутру.
Если уж надо выбрать одно, выгоднее второе, но соврёшь неуклюже — нарвёшься на ещё большую беду. Быстро прикинув, я перехватила его руку, что потихоньку ползла вверх. Из-под задравшегося подола вовсю виднелись оба бедра.
— Ми... милый.
Когда я с неловкой улыбкой позвала его, аккуратные брови встали углом.
— Что, милая.
— Милый, у тебя транспортир, кажется, опять сломался. Так и будешь занудствовать?
Покосившись на пойманную руку, он по привычке провёл языком по внутренней слизистой щеки. Когда выпятившаяся щека снова втянулась, с алых губ сорвался смешок.
— Невнимателен я был.
Тео пробормотал что-то непонятное и отодвинул подальше мою руку, накрывшую его кисть. А потом широко развёл мне ноги и устроился между ними. Знакомый рисунок.
— Ладно. Займёмся не занудством, а другим.
— Нет, вовсе не обязательно другим, м-м-м!..
— Но ртом всё равно нельзя. Хочется — потерпи.
В приоткрытый рот вошли два пальца. Указательный и средний. Сперва он легонько прижал ими растерявшийся язык. Тут же стал двигать пальцами туда-сюда, будто всаживая. Красивый разрез глаз сузился, и зрачки, глядящие на меня сверху, темно заколыхались.
— Гляди. Тут так тесно, что и пальцы-то еле сосёшь, как ты собиралась член взять? Что, лизать будешь?
В голосе сквозил смех, но лицо казалось нетерпеливым. Чав, чмок. Чем громче становился вязкий звук, тем суше делалось его терпение. Наконец, отняв мокрые пальцы, он отвёл в сторону тонкое бельё.
— Не ртом, а вот сюда.
Когда он потёр щель, влажную и разгорячившуюся ещё с поцелуев, скопившееся внутри хлынуло наружу.
— Вот этим меня и пожуй. Ты ведь умеешь хорошо сжимать.
Впившись взглядом в место соединения, он, как зверь, у которого разгорелся аппетит, облизал языком уголки губ и беззвучно усмехнулся.
— А говорила — не будешь.
— Нет, ну, м-м.
— Что же делать. Как ты тут хлюпаешь — все услышат, что мы трахаемся.
— Ай, ну честное слово. Говори, м-м, поприличнее!..
Это было пустое нытьё. То, что у Тео грязный язык, дело не вчерашнее, но сейчас было особенно неловко. Оттого что я, как он и сказал, вовсю изображала, будто не хочу, будто мне всё равно, а сама уже так возбудилась — и от этого было стыдно.
— Поприличнее?
— …
— Ну ладно тогда.
Медленно-медленно потирая влажную щель, он кивнул, будто понял. Добрый знак это не сулило. В отличие от покладистого вида, зрачки у него были совершенно вывернутые.
— Расслабьтесь немного, будьте добры. А то палец отрежете.
И правда. Палец, что блуждал между набухшей вершинкой и расколотой щелью, будто всё прочее его и не интересует, раздвинул тугой вход и проник внутрь. Опешив от не идущей ему вежливости, я округлила глаза и подняла на него взгляд, но лишь на миг. Я ухватила его за запястье и кое-как разомкнула губы.
— По, погодите минутку. Ска, сказать надо!..
— Говорите. Только не сжимайте.
— Как, как, ой, руку на минутку…
— Что — руку? Тут поглубже поковырять?
— Ай, ну честное слово.
— Видать, нравится, когда вежливо говорят. Вон как старательно причмокивает, жуёт.
Вежливо — ещё не значит прилично. Но всплывшее недовольство тут же рассеялось. Указывать на это было некогда.
Хлюп, хлюп.
Когда он, сгибая и разгибая пальцы, будто вычерпывая скопившуюся внутри влагу, заскрёб по стенкам, вязкий хлюпающий звук, будто кто-то шлёпает по воде, терзал слух. То ли оттого, что душа переменилась, то ли оттого, что давно не было, — ощущение казалось острее. Когда длинные пальцы задевали что-то внутри, бёдра сами собой вздрагивали.
— На, по-настоящему важное, ха-а!.. Ру, руку на мину-у-уту!..
— Угу, говорите. Слушаю же.
— Я, я! Я свер, сверху, по-полезу!..
Едва я с трудом договорила, как движение, ввинчивавшееся внутрь, разом замерло. Даже в круговерти захлёстывающих ощущений перемена в Тео виделась отчётливо. Голубые зрачки, что отшвырнули остатки рассудка и обращались в звериные.
— Вот ты сегодня и решилась, значит.
Низким голосом проговорив это, он, будто рассасывая припрятанный шоколад, облизал пальцы, насквозь промокшие от моей влаги. Алый язык, что томно скользил по каждой костяшке, выглядел весьма непристойно. Глоть. Я невольно сглотнула сухую слюну и принялась было сводить вольготно раскинутые ноги, как —
— Ай!..
Тео разом подхватил меня на руки и в мгновение усадил к себе на бёдра. Боясь задеть его плечо, я замахала руками и вцепилась в полу одежды, а он, уже привалившийся к изголовью кровати, взял мои руки и обвил их вокруг своей шеи.
— Жду. Сжуй меня хорошенько.
Уж лучше я сама, чем чтобы двигался пациент, — с этой мыслью я бодро взобралась наверх, но то, во что всё в итоге вылилось, оказалось куда мучительнее, чем я думала.
Во-первых, было стыдно уже от того, что я вытворяю эдакую непотребщину в палате, куда неизвестно кто и когда постучит; во-вторых, было совсем неловко, что я лишь сняла бельё, а он лишь чуть приспустил штаны, и, обнажив только то, что нужно для дела, мы стыкуемся внизу.
И в-третьих. Вот это была главная беда: поза, в которой соединение углублялось от малейшего движения, оказалась самой неудобной.
И чем же он питается, что вырос таким большим. Член, к которому не привыкнуть, даже когда занимаешься часто, мне приходилось принимать после долгого перерыва, да ещё и сверху — это было не на шутку тяжело.
— Быстрее. А?
То ли его раздражало, что я двигаюсь медленно и неглубоко, но он, как человек, которого мучит жажда, облизнул губы и, заёрзав, поторопил.
— Это от меня не за... ха-а!
— Бля, чистая пытка.
— Не двигайтесь, хватит уже!..
Удержав его, что ёрзал, я, кусая губы, медленно осела вниз. Сквозь его алые губы потёк стон, похожий на вздох. Тео, нахмурившись, ткнулся лбом мне в плечо. Рука, от которой шёл жар, скользнула вверх по обнажённому бедру.
— Ты нарочно так?
— Нет?..
По загривку рассыпался вздох. На этот раз — не стон, а настоящий вздох, вырвавшийся из самой глубины. Подняв наконец голову, он встретился со мной взглядом.
— Красавица.
— М-м, да-а.
— Я сказал — сжевать хорошенько, а не рассосать велел.
— Ну, я ведь…
— Изнываю до смерти.
Дёргающиеся брови, сузившиеся глаза, нетерпение, скопившееся между ними.
Будто этого было до ужаса мало, он провёл языком по краю губ и крепко стиснул мои ягодицы. Столбик, что вошёл лишь самым кончиком, подёргиваясь, набух ещё больше. И без того тугое соединение стало тяжелее переносить.
И правда, извращение — это заразная болезнь. Всё, что я смогла, мямля, — это с грехом пополам наполовину впихнуть в себя и неумело поелозить, так и не вобрав до конца. Но из-за того, что он так извёлся, будто его жар перекинулся на меня, горячий ком закопошился внутри.
— Ай, да постойте же… ха-ай!
— Так сама постарайся, ху-у, сжевать меня как следует — тогда и лежать буду смирно.
Он, будто больше не в силах ждать, стиснув мои ягодицы, вдавил меня вниз. Ощущение того, как горячий столбик, разрезая плоть, входит и упирается до самого дна, было таким отчётливым, что в глазах защипало.
— А? Хорошо вберёшь — быстрее кончу тебе.
Я кое-как ухватилась за его левое плечо и одной рукой зажала себе рот. Громкий звук я худо-бедно удержала, но стонущие всхлипы удержать было никак.
— Ха-а.
Протолкнув-таки до конца, он поцеловал меня в загривок. Тео, который, казалось, вот-вот понесётся как грузовик с отказавшими тормозами, неожиданно не двигался. Будто смакуя послевкусие проникновения, он тихонько похлопывал меня по спине.
Сквозь соприкоснувшиеся груди наши сердцебиения сплелись. В другом месте, в другой обстановке я бы тоже насладилась этим мгновением передышки, но не сегодня. Тихие звуки, доносившиеся из-за двери палаты, растили тревогу. Вместо неподвижного его я сама принялась потихоньку двигать бёдрами.
Чвырк.
Когда я наполовину выпустила плотно засевший столбик, последовал липкий, тягучий звук трения.
— До смерти хорошо?
— Не в том дело, скорее, давайте.
— Вон как заканючила. Беды захотела.
Похоже, я неудачно выбрала слова. Как обычно бывает, когда нарастает возбуждение, засевший внутри столбик подёргивался, стуча по стенкам, и голос его осел во что-то сумрачное. Едва я подумала, что дело пахнет опасностью, как обе его руки стиснули мне таз. А потом, будто толча в ступе, он стал поднимать меня вверх и снова вдавливать вниз, раз за разом.
— М-м.
Шлёп, шлёп.
Толстая головка своевольно вонзалась и доставала до чего-то на внутренней стенке. Не в силах совладать с пронзающим током ощущением, я заметалась, и центр тяжести всё больше уходил вперёд. Совсем не маленькая койка скрипела и визжала — скрип-скрип, — будто вот-вот развалится.
— М-м, помедленнее!..
— Сама же сказала — быстрее.
— Рука, рука. Плечо, если рана разойдётся, нельзя!..
— Скорее член лопнет.
— Нет, ну хватит.
— А, точно. Наша милая ведь любит, когда говорят приличными словами, верно.
Нет. Куда больше она любит, когда не говорят вовсе. Просто, хорошо бы, чтоб он ничего не говорил.
Под грубыми толчками бёдер я тряслась, как бумажная кукла, и при этом отчаянно мотала головой.
— А с тем ублюдком тебе хорошо оттого, что он приличными словами говорит?
И правда, лучше уж он бы молчал. Не пойму, какой псих в целом мире прямо во время секса думает о таком.
