— Точно?..
Я сидела на пассажирском сиденье и который раз подряд игнорировала звонки Тео, а Гувер расхаживал у машины и разговаривал по телефону — судя по всему, с Миллером.
— А, блядь. Что ещё за дела. Ладно, понял. Кончай.
Гувер резко взъерошил коротко стриженные волосы и подошёл к окну со стороны пассажирского сиденья. А потом с мрачным лицом постучал по стеклу. Примерно тогда же смолк и телефон, надрывавшийся раз за разом.
Три пропущенных. Безразлично скользнув взглядом по буквам на экране, я опустила стекло.
— Ну что там? Подтвердилось?
— …Указание директора отделения — подтвердилось, обвинение — хранение наркотиков. Говорят, и вещдоки изъяли…
Голос Гувера становился всё тише. Он шевелил губами, будто хотел сказать что-то ещё, и выглядел разом и растерянным, и взбешённым. Первое — от преданности Тео, за которым он так послушно ходит, второе, похоже, от жалости к Харперу. Ведь он не мог не понимать, что наркотики, изъятые как вещдок, не имеют к Харперу никакого отношения.
— …Вы, это, не переживайте сильно. Сейчас период усиленных проверок, видать, под раздачу попал, но если анализ будет чистый, его сразу отпустят.
Он силком выдавливал из себя слова, словно хотел меня успокоить, но не просто Харпер «попал под раздачу» — это знала и я, и Гувер. Хотя, как он сам сказал по дороге, если Тео сегодня не в духе и затеял всё это, чтобы кого-нибудь прижать, то «попал под раздачу» — тоже верно.
Почему.
Для психа причина не важна, но в эту самую минуту причина была отчаянно нужна. Я никак не могла понять, почему именно Харпер. Лучший исход — если всё пройдёт тихо, но уж если ему так нужно сорвать злость, то на первом месте должна стоять хозяйка сэндвичной, тайком подсунувшая хотгель, или Колин, с которым я вчера переписывалась, разве нет? Так почему Харпер?
— С ума сойти.
Гувер свирепо процедил это сквозь зубы и торопливо постучал по стеклу. А потом, до отказа напрягши уголки губ, словно чревовещатель, быстро забормотал, то и дело косясь в сторону въезда на парковку.
— Директор отделения идёт. Сделайте вид, что ничего нет. Пока ещё ничего не ясно. Сами понимаете — такое лицо и нашему паиньке не выручит.
Я обернулась вслед за его взглядом — и как пить дать. К нам приближался Тео. Стройная, крепкая фигура, высокий рост, маленькая голова. Мужчина, заметный издалека, ещё когда черт лица толком не различить, с каждым шагом проступал всё отчётливее.
— Прибыли.
Скользнув по Гуверу мимолётным взглядом, он без колебаний открыл дверцу с пассажирской стороны. Мы естественным образом встретились глазами.
— Чего сидишь?
Острый разрез глаз округлился, изогнувшись в улыбке, — и тёмная, в тени здания, парковка на миг словно осветилась.
Но, видно, обездоленная тень нашла приют в моём сердце: меня то и дело тянуло на дурные мысли. Скажем, на мелкие недовольства, которые прежде я просто ворчливо проглатывала.
— И звонки не берёшь.
Вот, например, такое.
Я ни разу не взяла трубку — а он всё равно меня отыскал. Наверняка из-за GPS-чипа, вшитого в мой телефон, но в голову вдруг пришла мысль. GPS, прослушка, соглядатай и контракт. Хочешь не хочешь, а чтобы избежать раздоров, я многое отпустила и многое перепробовала — и ничего не изменилось. Ни моя свобода, ни чужая безопасность так и не выбрались из положения свечки на ветру.
— Молчишь. Всё ещё дуешься?
— …
— Не дуйся. Ты же приехала со мной повидаться.
Я ещё с миг крепко стискивала подол юбки, не доходивший до колен. Потом, собрав остатки храбрости, медленно вышла из машины и встала прямо напротив него.
— Это правда.
— Это правда?
— Да, но вот.
— Угу, но вот.
Уступив мне место и отступив на шаг, он выглядел весьма довольным. Похоже, его просто радовало, что та, что с утра дулась во всю мочь, явилась к нему. Жаль. Потому что у меня на душе было паршиво.
Мне было и тошно от того, чем я сейчас занимаюсь, и тревожно — с трудом улёгшееся нутро снова всё перевернулось вверх дном. Но Гувер прав. Подозрений, что арест Харпера — это вымещенная злость, у меня хоть отбавляй, но твёрдых доказательств пока нет, а если я полезу вперёд, Харперу это тоже не поможет. Значит, надо хладнокровно сперва уладить своё дело и распутывать всё по узелку.
— Я тут кое-что видела.
Вот только — это самое хладнокровие, как его, а?
Как тут вообще можно быть хладнокровной.
— Глянь-ка на неё.
Он с усмешкой хмыкнул, будто услышал нелепицу. Подлежащего я не назвала, но он, похоже, понял, о чём я. Иначе с чего бы похожая на солнечный свет улыбка вот так в один миг погасла.
— Ловко ты умеешь вверх-вниз дёргать, наша милая.
Это значило: то, что я приехала к нему, — ладно, но дальнейшие слова ему не по душе. И впрямь до слёз обидно, до чего ничего не меняется. Что в тот день, когда он впервые вломился ко мне домой, что сейчас — он всё такой же самовольный, для него на первом месте только собственное настроение, и он по-прежнему думает лишь о себе.
— Так что ты видела.
Полшага — он подошёл ближе. Я, безотрывно глядевшая на его опрятные лоферы, медленно разомкнула губы.
— Кого-то забирали — а мне показалось, я этого человека знаю.
— А, тебе показалось, ты его знаешь?
— Да.
— Странно. И когда же вы успели познакомиться.
Его взгляд понемногу опустился. К телефону у меня в руке. В отличие от других раз, когда он хотя бы спрашивал, пусть и без толку, теперь он почти выхватил у меня аппарат. И принялся дотошно прочёсывать переписку. Похоже, искал следы Харпера.
Длинные, опущенные ресницы, чуть склонённая набок голова, выпятившаяся щека — обычный признак того, что настроение у него испортилось. Привычка водить языком по слизистой щеки изнутри. Молча наблюдая за этой переменой, я ждала, что он скажет.
— Ты, случаем, переписку не стираешь?
— Нет. Даже номера не знаю. Мы не настолько знакомы.
— Тогда откуда знаешь-то.
— Так он же работник «Шиль-марта».
— Какая смышлёная. И работников супермаркета всех помнит.
— Не всех помню, а просто был случай, который запомнился.
— Что за случай такой запомнился.
— Вы правда не знаете и поэтому спрашиваете?
— Нет. Просто заебало.
Я резко скривилась, а Тео поднял руку и мягко разгладил мне складку между бровями.
— Тебя ведь вот что мучает. Связан ли с тобой арест Харпера Брауна.
— …
— Угу. Связан.
Рука, что нежно расправляла мне морщинку, будто нажми сильнее — и она сотрётся, была ласковой, но зрачки, дотошно прилипшие к лицу, словно следили за моей реакцией, были до странности студёными и холодными.
— Вот именно. Слушалась бы, пока тебя по-хорошему уговаривали.
Казалось, стужа, хлеставшая из его зрачков, наглухо вымораживает и моё сердце, кипевшее непонятными чувствами. Не в силах даже моргнуть, я тупо глядела на него, потом сжала похолодевшую руку в кулак и разомкнула непослушные губы.
— А если бы… если бы мы сегодня утром не поссорились, этого бы не случилось?
— По крайней мере сегодня — нет.
И когда он валил вину на меня, и когда говорил жестокое — мол, рано или поздно это всё равно случилось бы, — его рука не отрывалась от моего лица. Он поглаживал мои губы и обронил: «До сих пор припухшие».
— Ты ведь и в супермаркет вчера ходила, чтобы повидать этого ублюдка.
— …
— Неужто пёрлась в такую даль ради паршивых чипсов. Что-то не верится.
— …
— Что тебя так зацепило?
Не обращая внимания на мою застывшую реакцию, он невозмутимо излагал своё. Это было до крайности в его духе, и мне было ясно, что делать. Сказать Тео то, что он хочет услышать.
Скажи я, что ничего меня не цепляло, — ясное дело, не поверит, потому досадно. Надо было отделаться отговоркой — мол, стало жалко, посочувствовала, — кое-как его умаслить и, плюхнувшись ниц, заверить, что больше такого не повторится. Так было бы правильно. Но, видно, и голова промёрзла насквозь: рот заговорил сам по себе.
— Вот поэтому я и злилась. Вы всё делаете как вам вздумается. Как захочется, как пожелается. По вашему настроению.
Я наконец стряхнула его руку и отступила на шаг.
— И всё-таки я, в отличие от некоторых, хоть раскаялась. И пожалела. Подумала: он, наверное, по незнанию так сделал, а я слишком резко — надо было сказать. Мне всё не давало покоя, что я расстроила человека, который шёл на работу. Поэтому и приехала. Извиниться.
Может быть, это промёрзшее сердце — крупица надежды на него. Ведь он, чуть что, грозится, но изводит лишь меня одну, а других никогда не трогал.
Нет. Признавать неохота, но будь это просто надежда, мне не было бы так больно и горько. То ли въевшаяся неприязнь, то ли привычка тела, то ли я просто притерпелась к этой безумной любви. Сама того не заметив, я, кажется, привязалась к нему. Как одежда промокает под моросью — правда, сама того не заметив.
— Только что с того толку. Помиримся мы сейчас — а стоит вам испортить настроение или взбелениться, вы снова будете напролом мной вертеть, и ничего не изменится. Ах, к чему это я.
Из-за его плеча видно Гувера. Гувер, навостривший уши и поглощённый нашим разговором, с ошарашенным лицом покачал головой. Медленно отведя взгляд, я подняла глаза на Тео.
— К тому, что я завязываю. Правда, мерзость такая, что больше невмоготу.
Бывают такие дни. Когда и без того остервенелый Тео особенно сильно сходит с ума и допекает человека.
Похоже на сегодняшний случай. В такие дни вымотанная вконец, я валилась на кровать навзничь и, взяв тёмный потолок за холст, рисовала на нём конец наших отношений.
Будто однажды пресытившийся мной Тео цедит сквозь зубы: «Хватит. Скучно стало, неинтересно», — и объявляет конец; или будто вместо него, вдруг пропавшего со связи, неожиданно возникает Гувер и жалеет меня: «Вот, говорил же. Цени, пока есть. Ц-ц-ц»; а в худшем случае — Тео, заводящий речь о компенсации за «Фикс Форд»: «Натешились, так теперь и счёт заново сводить».
◆ ◇ ◆ ◇ ◆
Спасибо, что дочитали!
Больше глав и продолжение — на сайте:
https://chaptify.ru/novel/moy-gryobanyy-npc-0b4t
Поддержать перевод и читать раньше — на Бусти:
https://boosty.to/novelslab
