И это, спрашивается, можно назвать контрактом?
Право, этого контракта было стыдно кому-либо показать. По сравнению с самым началом он, конечно, заметно выправился, но с какой стороны ни глянь, нормальным контрактом он не был.
Колина и Рена ещё ладно, но судя по тому, что он впихнул сюда даже Миллера, с которым я и парой слов толком не перемолвилась, он попросту внёс в список всех симпатичных мужчин из моего окружения.
— Это так уж необходимо?..
— Не нравится — впиши и ты кого-нибудь.
— Обойдусь.
— Это ещё почему.
— Встречайтесь с кем хотите.
— Встречаться, говоришь?
Да.
— Что за хрень ты несёшь, милая. Встречаться с кем хочу?
Да.
Он повторил вслед за мной мои же слова, и взгляд, которым он буравил меня, был так зловещ, что бродившее у меня в голове твёрдое «да» рассыпалось в пыль. До чего же странный мужчина. Ревновал бы один, что ли. И с чего его так распирает заразить ревностью к себе ещё и меня — уму непостижимо.
— Нет…
— Не слышу. Не мямли, говори внятно.
— Нет.
— Что — нет.
— Не… встречайтесь.
— С кем.
— С другими женщинами.
— А если встречусь, что будешь делать?
— …
— Отвечай.
— Убью, милый.
Подавив поднимавшееся раздражение, я процедила эти слова, нажимая на каждое, — и по холодному, как иссохшее зимнее поле, лицу скользнуло дыхание весны. Остро вздёрнутые уголки глаз мягко изогнулись, и в округлившемся прищуре повисла тихая улыбка. Это означало, что он без ума от счастья — хоть в ноги ему кланяйся.
— Ведь умеешь, а нет-нет да и выведешь из себя.
— …
— Что, динамишь?
Динамить можно того, кто отступает. А этот мужчина, если оттолкнуть, скрутит верёвкой и приволочёт обратно, а потянуть к себе — будет только рад, что тянут. Так было и когда я разыгрывала из себя обезумевшую от любви. До чего же он хитёр: устроился у меня на самой макушке и, подыгрывая, изображал, будто ему противно, чем лишь сильнее меня раззадоривал. Ни одна операция не сработала.
Стоит мне вспомнить, что я даже шоколад слала ему в VCI, как я и среди сна вскакиваю и колочу себя в грудь, — но даже это нелепое мероприятие лишь прибавило мне очков симпатии. Гувер рассказывал. Что он не съел ни одной шоколадки, а разложил их все рядом с монитором.
— Не надо. Я и так от тоски по тебе подыхаю.
— Нет, ну хватит уже. М-мф.
Бросив «не динамь» — притом что я и не думала динамить, — он коротко цокнул языком и протянул руку. Большая ладонь обхватила мой подбородок, большой и средний пальцы сдавили щёки — и собранные губы вытянулись птичьим клювиком.
— Чего губы тянешь. Отсосать?
То, что губы выпячиваются, когда давишь на щёки, — само собой разумеется, да к тому же давил-то он сам, а всё равно нагло сваливает на меня.
— Ох, ну правда. Я знаю, что совести у вас нет, но губы вон как распухли — и у вас язык поворачивается такое говорить?
— И впрямь. Сколько ж я их сосал, что они так распухли, ума не приложу.
Мало того что без ума, так ещё и без совести. Тео, разглядывавший так и эдак потрескавшиеся губы — точнее, оставленные им же следы, — будто они ему весьма по душе, усмехнулся.
— Натворить ничего не сможешь, ты.
— …
— Или нет. Может, если ещё разок пососать, незаметно будет.
У всех так, но у Тео особенно велик разрыв между тем, каков он, когда улыбается и когда не улыбается. Вот и сейчас.
И откуда такое воображение, и отчего перепады настроения такие резкие. Едва наполовину опущенные ресницы стали медленно подниматься, как улыбка в глазах постепенно стёрлась, а губы тоже отвердели. Открывшийся взгляд был на удивление спокоен. Хоть он явно был донельзя взвинчен, представляя то, чего и в помине не случилось, голубые глаза были безмятежны, как тихое море, — и оттого ещё страшнее.
Вот ведь. Кто бы и что ни вытворял со мной в голове у Тео, я в реальности ничего не делала и впредь не собиралась. И почему оглядываться приходится именно мне — было немного обидно. Но мир изначально несправедлив.
— Эм, я примерно догадываюсь, о чём вы думаете. Успокойтесь. Ничего такого не будет.
Осторожно сняв со своей щеки его руку, я приподняла уголки губ. Он беззвучно усмехнулся — мол, старается, — и перехватил сцепленную с моей руку поудобнее.
— Ага. Вот и не делай так.
— Слушаюсь.
— Сдохнешь.
Тихий голос.
— Не как ты — красивые слова на словах, — а по-настоящему сдохнешь. Сверху или снизу — сожрёшь что чужое, с того ублюдка шкуру спущу и повешу у тебя под дверью.
В разрез со зловещим содержанием — медленный, ласковый тон, каким увещевают несмышлёное дитя, ничего не ведающее о мире.
— Это и впрямь угроза. Так что ешь только моё. Твоё — вот оно, здесь.
Странно. Конкретный пример был впервые, но угрозы убийства я слышу не впервые, — а внутри отчего-то всё съёжилось до размеров просяного зёрнышка.
Почему-то жужжащий гул кондиционера послышался мне криком, и приятная доселе прохлада ветерка обернулась лютым, режущим холодом. Волоски на коже встали дыбом, по телу побежали мурашки. И моё лицо, отражённое в его зрачках, застыло, точно у человека, внезапно угодившего в стужу.
— Чего так перепугалась, не сделаю же. Верно?
— …
— Не отвечаешь?
Рука, ласково растиравшая мне тыльную сторону ладони, словно успокаивая оцепеневшую меня, была всё так же нежна, и устремлённый на меня взгляд безразличен, но психа особенно опасаться надо именно тогда, когда он прикидывается нормальным. Возможно, по моей растерянной реакции на неприкрытую угрозу он опять строит какие-то нелепые подозрения. Покосившись на контракт, я медленно кивнула.
— Теодор не угрожает Райли, ставя на кон безопасность и жизнь других людей…
— Это твой ответ?
— Нет. Говорю же, ничего такого не будет.
— А что тогда.
— Просто как раз попалось на глаза, вот и прочла разок.
— Другие — это ублюдки, что вертятся вокруг тебя, вот они другие. А ублюдок, что коснётся тебя, — не другой. Не может быть другим, красавица.
Определение было невиданным и неслыханным, но затягивать разговор означало лишь добавить себе хлопот, и я с понимающим видом кивнула, будто всё уразумела. Всё равно ведь ничему этому не бывать. И мысль «при таком раскладе и сто дней контракта, пожалуй, под угрозой» я тоже похоронила.
Согласие, с которым он так легко принял короткий срок в сто дней, тоже было весьма подозрительным, но даже если строить планы на будущее и готовиться, вероятность, что всё обернётся желанным для меня исходом, крайне мала. Увы, так подсказывали опыт и статистика.
Было то, с чем я кое-как примирилась и смирилась, но был и неразрешимый вопрос. Положим, я-то заключаю контракт как минимальную меру предосторожности, но Тео — зачем?
Искать «зачем» у психа — глупее не придумаешь. Но раз пустивший корни вопрос так просто не исчезает.
— Слушайте. А зачем вам этот контракт?
Это было по дороге, когда я, ласково уговорив Тео, и сегодня не собиравшегося уходить, вышла его провожать. Когда я, будто прощупывая почву, исподволь спросила, Тео, отворявший дверцу машины с явной неохотой уезжать, обернулся ко мне. Видно, вопрос застал его врасплох — он на миг замер.
— Потому что тебе так нравится.
И он улыбнулся так же красиво, как в тот день, когда отнял у кого-то корзинку с цветами. Ясная улыбка в глазах, соблазнительные ямочки и оброненные им слова ещё очень долго крутились у меня в голове.
Это мне нравится?
На слух это звучит так, будто он жертвует собой ради меня, но нет слова, которое подходило бы Тео меньше, чем «жертва». Если бы он перемалывал себя ради желанного результата — ещё куда ни шло, но жертва?
Озарение пришло внезапно. Это случилось на следующий день после того, как я поставила подпись под официальным контрактом.
* * *
Вы поели?
Теодорай
Ещё нет. Выйдешь?
Поедим вместе.
Не выйду
Теодорай
Почему.
В контракте нет пункта, что обед надо есть вместе
Теодорай
Опять она за своё
Тогда увидимся в час. На этом откланиваюсь
Когда я в назначенный час явилась засвидетельствовать почтение, меня охватило странное чувство дежавю.
«В контракте нет пункта, что нужно говорить громко».
«Срок контракта истёк».
«Контракт ведь окончен, учитель».
Мне вспомнилась я прежняя — та, что добросовестно исполняла контракт.
«Я и забыл, что ты любишь контракты».
«Контракт всё-таки лучше составить. Ты же любишь контракты».
Лишь теперь я постигла истинный замысел, скрытый за его улыбкой. Это был узаконенный контроль. Ведь весь срок контракта я буду справляться о его делах, выходить на связь, не вытворять глупостей и добросовестно исполнять обязанности. Ровно так, как он и хотел.
— Надо же, господи.
Не время размякать и таять оттого, что десять раз псих один раз сделался ласковым, — самое время взять себя в руки. Тео по-прежнему был мерзавцем.
