В отличие от всего помещения — такого вылизанного, что и муравей бы поскользнулся, — беспорядок царил ровно на одном столе, и от этого веяло странной неуместностью. Кто был тот мужчина, с которым я только что столкнулась, я не знала, но одно было ясно наверняка: дел у Тео по горло.

— Ты чего перед кем попало хвостом виляешь.

Давненько меня так не допрашивали, и допрос навёл на множество мыслей. Да был ли у меня вообще случай повилять хвостом; патологическая ревность — это у него привычка; неужели у него ещё остались ко мне чувства; или ему просто паршиво и хочется на ком-нибудь сорваться.

Ответить надо с умом. Прежняя я ответила бы достаточно подобострастно — лишь бы не задеть психа, — да и улизнула; но так хоть и переведёшь дух, а его чувств не прощупаешь. Выбрав из вороха крутившихся в голове слов одно, я крепко сжала кулаки и заговорила:

— А вы что, ревнуете?..

И чего я так напряглась из-за ерунды — даже тишина давила, во рту пересохло. Нет, всё дело было в остром взгляде, от которого эта тишина и становилась невыносимой. Он резко, словно срывая, расстёгивал ремешок часов — и вдруг замер, будто услышал то, чего слышать не должен был, и уставился на меня сверху вниз.

Особенно потемневшие глаза походили на бездонное море — глубину не измерить. Не выдержав этого упорного взгляда, я украдкой опустила глаза, и тут раздался смешок, похожий на вздох.

— С чего бы вдруг.

Какая радость.

Загнанные в угол под гнётом его свирепости, все мои чувства разом возликовали и зашевелились, и уголки губ сами собой задёргались.

Низко опустив голову, я изо всех сил поджимала губы и кусала их, а он, небрежно бросив снятые часы на диван, медленно двинулся ко мне.

— Я-то так не делаю.

И вбил последний гвоздь. Во мне всколыхнулось возмущение — это что же, всё то время, что он изводил меня, разыгрывая ревнивого мужа, было так, лёгким хобби? — но раз он своими устами заявил, что не ревнует, ворошить это и расчёсывать болячку мне не хотелось. Да и потом — может, это вовсе и не ревность, а просто мнительность.

— А вот это уже по твоей части.

— Я?..

— Угу, ты.

Он кивнул без малейшего колебания.

Ну и наглость. То, как он провёл черту — дескать, ревность, это ребячество и мерзость, удел исключительно мой, а его не касается, — было до смешного возмутительно. Но это же был и шанс с помощью «ребячества и мерзости» вытравить остатки привязанности.

— Я и без того расстроилась, что у лифта торчал какой-то незнакомый мужчина. Так вы что же, были вдвоём с ним в этом закрытом помещении? А меня вы целых сорок шесть часов не желали видеть. А я-то, ничего не подозревая, в одиночестве скребла ногтями пол и только и ждала дня встречи с вами… Нет, так не пойдёт. Рана слишком глубока, я, пожалуй, пойду.

— Уверена, что можно вот так уйти?

Едва выпалив всё это, я только шагнула — и тут он, коротко цокнув языком, преградил мне путь, словно отрезая дорогу к отступлению.

— А если ты вот так возьмёшь и уйдёшь, я ведь только о тебе и буду думать, разве нет?

— Что?..

— Так и буду гадать: до чего же надо было ранить, чтобы ты, едва придя, тут же ушла.

— Нет, я не насовсем ухожу. Вы, кажется, очень заняты, вот я и хотела сходить чего-нибудь купить. Вы ведь ещё не ели?

— Тогда пойдём вместе.

— Ой, нет-нет. Такая важная персона пусть остаётся здесь. Я сама сбегаю.

— Ладно. Сходи. А я тут буду думать о тебе.

— Пойдёмте вместе.

Мелькнула мысль, что он как-то переменился. Нет — это инстинкт подавал сигнал, уловив перемену в хищнике. Тон и выражение лица по-прежнему ледяные, но при этом он словно бы то ли поддразнивал меня, то ли вертел мной как хотел. Ни то ни другое добром не пахло, и в качестве маленькой уловки, чтобы выкрутиться из положения, я отправилась вместе с ним в сэндвичную.

Дело в том, что мне вспомнился Гувер: и когда я впервые увидела хозяйку сэндвичной, и всякий раз, когда речь заходила о ней, Гувер советовал мне быть разборчивее в знакомствах.

— Не может быть…

Хозяйка сэндвичной, как и следовало ожидать, меня не подвела. Завидев нас с Тео, она от избытка чувств выронила кухонный нож, разразилась шумными приветствиями и, закатив глаза, опрометью кинулась навстречу, а потом, точно рыцарь, бухнулась на колени.

— Я вас ждала. Обслужу по высшему разряду.

Глаза с нехорошим масляным блеском, трясущиеся руки, торжественно-скорбное выражение лица и поза — всё до единого было ненормальным, так что и у Тео лицо стало хуже некуда.

Он скривился ещё с того момента, как я предложила сэндвичи, и теперь, цедя сквозь зубы тихую брань, спросил, обязательно ли это есть. Уже в третий раз. По дороге он спрашивал об этом дважды. И я снова кивнула.

— Это моё любимое заведение, а хозяйка — чудеснейший человек. Мы с ней всегда душа в душу.

И без того скверное лицо Тео застыло ещё холоднее, между красивых бровей залегла досада. В тот самый миг, когда он собрался было что-то сказать, с лязгом — др-р-р — опустились жалюзи. Я испуганно обернулась: хозяйка, мурлыча себе под нос какой-то невнятный мотивчик, запирала ещё и дверь.

— Ой, я вас напугала? Это я так, на минуточку прикрыла, чтобы всякие случайные не помешали. Считайте, что меня здесь нет, и развлекайтесь в своё удовольствие. К слову, тот столик очень крепкий, ни капельки не шатается. Кья-ха-ха!

— …

— Но вы что-то слишком далеко друг от друга уселись, не находите? Стулья тоже очень прочные. Ой, неужто вы меня стесняетесь? Я ни за что не обернусь, так что можете скрипеть ими сколько душе угодно.

Теперь уже уйти захотелось мне. Я тяжело вздохнула и опустила голову, а Тео, коротко цокнув языком, схватил меня за руку и вывел из лавки. Вслед эхом неслись вопли хозяйки: вернитесь! Но, видно, разум-то у неё гулял где-то, а жизнь была дорога: едва увидев перекошенное от раздражения лицо Тео, хозяйка и сама прикусила язык.

— Ты что, и дальше сюда таскаться будешь?

— Вообще-то раньше она не была настолько уж того…

— Я спрашиваю, будешь?

— Нет.

— И не приходи.

— Хорошо.

В итоге пришлось вернуться домой ни с чем.

На следующий день я поделилась этой новостью с Адамом и Гувером. Когда я посетовала, что мне даже кошмар приснился — всё стоял перед глазами взгляд той хозяйки, — Адам зацокал языком с таким видом, будто я безнадёжна. И прибавил: надо было не сбегать, а наоборот — спеться с хозяйкой сэндвичной и явить себя ещё более чокнутой.

— А я думаю иначе.

Это сказал Гувер. Местом встречи сегодня был супермаркет, и Гувер катил тележку, держась на шаг позади.

— Останься вы там подольше — неизвестно, чем бы всё обернулось. Похоже, и для начальника вчерашнее стало изрядным потрясением: сегодня Миллер принёс ему на обед сэндвичи, а он со вздохом велел, чтобы какое-то время сэндвичи ему на глаза не попадались.

Я согласно кивнула. Тогда Адам, дотошно изучавший состав моющего средства, фыркнул: «Хм. А он, оказывается, слабак». Сказать такое мог лишь тот, кто ни разу не встречал хозяйку сэндвичной. Впервые в жизни я позавидовала Адаму. Его памяти, не знавшей хозяйки сэндвичной, и его глазам, не видевшим этого безумия.

Как и в тот раз, когда мы встречались в универмаге, мы делали вид, что не знакомы: стояли у прилавков, вертели в руках товары и вели тайные переговоры — но операция как таковая сейчас не требовалась, так что болтали в основном о пустяках. Главным образом ворчал Адам. Стоило мне положить что-нибудь в тележку, как он встревал и цокал языком: мол, совсем у меня нет вкуса. Посоветовал даже нанять экономку, но я покачала головой.

— Человек трудится в поте лица, а я буду сидеть сложа руки — мне было бы слишком неловко.

Адам и Гувер посмотрели на меня с жалостью и зашептались между собой: росла, мол, без достатка, оттого ничего и не смыслит. Это была правда, так что меня это не задело.

Кое-как закупившись, мы выходили из супермаркета, когда мне на глаза попался рекламный баннер турпутёвки. «Монтерия, город искусств — 8 дней и 7 ночей за 3 999 долларов! (без учёта НДС)»

Монтерия была одной из четырёх других карт. Раз уж туры туда рекламируют вот так, в открытую, выходило, что перемещаться между картами куда проще, чем я думала. Пока я застывшим взглядом разглядывала баннер, Адам незаметно подобрался сбоку и кивнул.

— Прекрасная мысль. Когда с делом будет покончено, отправляйтесь куда-нибудь, где свежий воздух, и очистите свой прогнивший дух. Хотя вместо Монтерии я бы посоветовал Аль-Джихару.

Место, что рекомендовал Адам, было пустыней. Сама Аль-Джихара появилась как карта, добавленная для зачистки банд, так что там не только рельеф был выжженный — с безопасностью дело обстояло хуже некуда.

Я сощурилась и зыркнула на него, а Адам, обнажив ровные, как у ослика, зубы, с невозмутимым видом изрёк: «Пройдёте суровую закалку — и в голове прояснится».

— Да. Если уж доведётся ехать в Аль-Джихару, я непременно прихвачу и вас, Адам.

— Разочарования накопились, и вы понижены до второго отца.

— Тьфу.

Я только сделала вид, что плюнула, а Адам подскочил, точно подхватил заразу, и принялся отчаянно отряхивать одежду. Шедший рядом Гувер тоже украдкой обмахнулся. А потом они зашептались между собой: ни капли воспитания, мол; вот за такое тебя и бросают. Спелись на славу. Управляться с ними было проще простого. Стоило мне пробормотать: «А Тео нравилось, даже когда я в него плевала. Надо бы снова его охмурить», — как они хором заорали «Нельзя!» и опрометью подлетели ко мне.

Всю дорогу через парковку они рассыпались в сладких речах. Адам, заявив, что моя слюна благороднее святой воды, ткнул Гувера локтем в бок, а Гувер закивал так, что голова чуть не отвалилась, и тихонько скрестил указательный и средний пальцы. Это означало, что он врёт. Их трогательная до слёз преданность меня растрогала, и стоило мне сказать «Да шучу я», как оба в открытую выдохнули с облегчением.

Изнеженный Адам только наблюдал, а вещи в багажник грузили мы с Гувером. Адам, обронив «Романтика настоящего мужчины — это путешествия», принялся, хоть никто и не спрашивал, без умолку выкладывать свои путевые байки, и, слушая его краем уха, я вдруг будто лампочку в голове зажгла.

— Слушайте, а вот скажите. Вам, случайно, не доводилось во время путешествий встречать человека, который якобы пришёл из другого мира, — или хотя бы слышать что-то подобное?