Контент удален!

— Причастных передать в дисциплинарную комиссию, о результатах доложить.

Откуда-то донёсся горестный вздох. Один полицейский с измученным видом тёр лицо ладонями, будто умываясь всухую, другой вполголоса бранился. Начальник участка облегчённо выдохнул, словно радуясь, что обошлось этим.

— Идём. Забери изъятое.

— А с этими как поступить?

На вопрос начальника Тео, что, поручив изъятое Миллеру, только двинулся было прочь, обернулся ко мне. Будто ища ответ на моём лице, голубые зрачки заскользили по нему.

— Что с ними сделать. Отпустить?

Вопрос был непростой. Я-то, конечно, желала им свободы, но велика вероятность, что это не тот правильный ответ, какого ждёт Тео. Раздумывая и бегая глазами, я встретилась взглядом с Блэком. Блэк тихо покачал головой. И беззвучно, одними губами, проговорил: «Просто уходите». Реакция Рена и Колина была примерно та же. Бёрк, похоже, ни о чём не думал, и лишь у Адама реакция была особая. Будто он только того и ждал, он показал мне большой палец.

— Минутку, господин директор отделения. Мы получили признание, что зачинщик беспорядков — Адам Брэдли. Это сходится и с показаниями потерпевшей стороны: он угнал гидроцикл, и в него вели ответный огонь.

В этот миг один из следователей торопливо вмешался. Лицо Адама, что было до краёв полно надежды на скорое освобождение, с грохотом обвалилось.

— Тогда оставьте одного зачинщика.

Безразлично бросив это, Тео, обхватив меня, вышел из допросной. Реакция была неожиданная. Тео, какого я знала, и пальцем бы не шевельнул, попади они хоть в камеру, хоть на эшафот. Для Тео это была чрезмерная любезность.

И даже когда мы вернулись к машине и ждали Миллера, он не злился, а лишь разглядывал ссадины на моём запястье.

«Не дай бог столбняк подхватит. Вот же сукины дети», — изрёк он эту чушь с поразительной серьёзностью.

— Вы не сердитесь?..

— А что, есть на что мне сердиться?

Сказать ему, что вся беда как раз в том, что он сердится на то, на что и сердиться-то не за что, у меня язык не повернулся. Говорят же: станет человек делать непривычное — скоро помрёт. Меня даже посетило вполне резонное подозрение: уж не повредилось ли у него что всерьёз после операции. Я растерянно посмотрела на Тео, и тот, усмехнувшись, разом подхватил меня на руки и усадил к себе на колени.

— Сержусь. Терплю просто.

В отличие от того, как он распекал полицейских в допросной, голос звучал странно обессиленно. «Простите». Ответив еле слышно, я протянула руку и обхватила его за шею, а Тео по привычке потёрся носом о мой загривок и перевёл дыхание. Чувствуя, как широко вздымается и опадает его грудная клетка, я, словно на исповеди, выложила ему всё, что было сегодня. И про кражу Адама, и про внезапные выстрелы, и про невесть откуда взявшуюся полицию.

Тео, что молча меня слушал, заговорил.

— Каяться тебе придётся крепко.

— Да. Очень каюсь.

— Не про то. От тебя морем пахнет.

— Да нет, это…

— Зачем в воду полезла.

Дело принимало скверный оборот. Скажи я как есть — пришлось бы объяснять, что троица сгребла меня в охапку и зашвырнула в море, а тогда высока вероятность, что он совсем слетит с катушек: «Так эти ублюдки тебя лапали?» Но и врать мне не хотелось.

Помедлив, я осторожно отстранила прильнувшего ко мне Тео и отодвинулась. Меня прожёг недовольный взгляд — мол, чего отталкиваешь. Я крепко зажмурилась и поцеловала его мягкие губы. Миллер мог вернуться в любую минуту, потому я, чмок-чмок поклевав его короткими поцелуями, отняла губы.

— Больше не полезу.

Когда я, поглаживая закаменевшую щёку Тео, состроила жалостливую мину и опустила уголки глаз, его густые пышные ресницы, словно спадало наваждение, едва заметно дрогнули. Затем расширившиеся зрачки сузились, и между бровей залегла глубокая складка.

— А она, оказывается, и хитрить умеет.

Взгляд, обращённый ко мне, был опасен. Рука, что обнимала меня за поясницу, мигом скользнула под рубашку. Прижав ещё крепче меня, испуганно дёрнувшуюся, он облизал мне ухо изнутри.

— И этим думаешь отделаться? Я ведь столько терпел.

Так ведь.

Слова, что вливались вместе с влажной плотью, обжигали.

— Только вот, красавица.

— Да.

— Харпер Браун-то очки снял. Это тоже твоих рук дело?

В допросной, по которой пронёсся Тео, воцарилась странная тишина. Кто-то рухнул в кресло на колёсиках и вздохнул, кто-то тёр лицо ладонями, будто умываясь всухую, и сквозь зубы бранился. Вскоре завязалась лёгкая перебранка. Чёрт, так и знал. Я ж говорил — Разносчицу Пиццы лучше не трогать. Сходил бы в кабинет начальника, выразил протест. Звонил-то сам начальник. Ну-ну, не ссорьтесь. Сперва вон с теми разберёмся. А?

И только когда кто-то хлопком в ладоши разрядил обстановку, со всех, кроме Адама, сняли наручники. Возвращая Блэку изъятое, полицейский с превеликой досадой рыкнул: «Скажи спасибо, что повезло».

— Повезло — это да.

Когда Блэк развязно усмехнулся, в глазах полицейского заклокотала багровая лава. Брошенный в одиночестве Адам чуть не плача возопил, но взвинченные до предела полицейские не дали им даже попрощаться. Харпер и Колин, видно, тревожась за оставшегося одного Адама, то и дело оборачивались.

— Пусть посидит денёк-другой. Глядишь, какое-то время и не набедокурит.

Блэк, толкнув дверь участка и выйдя наружу, потянулся всем телом и пресным тоном обронил эти слова. Колин, не отрывая глаз от телефона, горько вздохнул.

— Если он и там набедокурит — вообще не расхлебаем.

— Тут ты прав.

— Ох, блин, да что ж это такое. То, что копы нагрянули, ещё ладно, но Раньери и нас отпустил — это разве не дичь? С чего он вдруг такой?

Когда усевшийся на перила Рен поёжился и провёл ладонью по руке, будто от мурашек, Колин тоже поднял голову и обернулся к Блэку.

— А, что там за разговор про няньку был? Вы виделись с Раньери?

Блэк достал из кармана припрятанную конфету. У Бёрка, что со скучающим видом зевал во весь рот, блеснули глаза. Усмехнувшись, Блэк протянул ему конфету. Живо подхватив её, Бёрк забросил конфету в рот и с хрустом разгрыз. Подумав, что он похож на большого пса, который хорошо ест и весело играет, Блэк вспомнил другого пса.

И Бёрк, и Раньери — псы, конечно, но породы разительно разные. Если Бёрк — это, как бы сказать, прожорливый и любопытный пёс крупной породы с развевающейся золотистой кудрявой шерстью, то Раньери был диким псом.

— Веселится небось до смерти.

Едва Райли отвернулась, как он сменил выражение лица первым делом. В стылом взгляде, где не осталось ни крупицы тепла, было что-то от лезвия ножа. Видно, изображать больного его телу изрядно надоело: когда он распрямил спину и повёл шеей вправо-влево, раздался зловещий хруст. До той минуты вся эта затея казалась ему просто потешной.

— Чего это выблядок, у которого рыльце в пушку, так осмелел — на что надеется.

— Хм. На Райли?

— Точно. Соображаешь.

Уголок губ Тео, что разминал затёкший загривок, криво пополз вверх. Разговор шёл как-то наперекосяк.

— Раз знаешь, в чьих руках твой поводок, — гляди в оба и хорошенько за малышкой присматривай. В моё терпение входит и её безопасность, и всё, что с ней связано.

Не знающие улыбки глаза и острый взгляд были как всегда, но против тех дней, когда он не спускал ни малейшей подначки и лаял по любому поводу, реакция была донельзя сдержанной.

— Усвоил?

— Не усвою — мне тоже голову отрежут?

— А я тебе разве только голову отрежу.

С лица Блэка тоже мало-помалу сходило всякое выражение. То ли отрежет не одну голову, то ли, кроме него самого, разделается и с другими, то ли и то и другое. Смысл был расплывчатый, но в любом случае слова не из приятных. И угрозой на словах это не было. Кому принадлежала прибитая к берегу голова без опознанных примет или найденный в куче мусора палец, по чьему приказу — не знать было невозможно.

Хитрый малый оставил улики — и при этом тщательно их укрыл. Что два этих противоположных слова уживаются вместе, нелепо, но так оно и было. Когда через соцленту поползли подозрения, труп, проходивший как «неустановленной личности», обратился в горстку пепла и исчез, а VCI быстро закрыло дело.

— У-у, страх какой. И вам это с рук сойдёт? А скажу-ка я Райли — будет вам несладко.

Блэк, через силу сохраняя спокойствие, осклабился.

— Оттого, что я завёл отношения, что ли. Эти выблядки меня совсем за идиота держат.

Тео фыркнул с усмешкой, как человек, услышавший вздорную шутку. Моргнув, Блэк перебрал в уме тех, кто мог входить в число «этих выблядков». Те, кто сейчас гомонит на пляже, он сам — и причастные к покушению.

Честно говоря, после того как Бешеный Пёс связался с Райли, он и впрямь стал казаться немного другим, тут и возразить было нечего.

— Я перед заей нашей стелюсь, а перед тобой-то с чего пресмыкаться?

И верно: его перемена касалась лишь одного-единственного человека, а Раньери оставался Раньери.

В отличие от прочих властей, что с криком и лаем первым делом наводят ствол, он лишь стоял на месте и просто говорил. Но в мужчине, что стоял вполоборота, засунув руки в карманы, была своя особая аура. То ли давящая тяжесть от приметной стати, то ли гнёт, что источала эффектная внешность.

— Всякий раз, как ты борзеешь, будто завтра не настанет, меня воротит, но раз уж я терплю — изволь и милое творить соразмерно, малышка.

Окинув томным взглядом Райли, что то и дело оборачивалась, он продолжил:

— Так что не умничай и просто исправно нянчи. Она меня любит, потому я и закрываю глаза на то, что ты заю нашу по имени поминаешь. Великодушно.

Это было предупреждение: я, мол, терплю оттого, что Райли его любит, — и вместе с тем ответ: если из-за помех Блэка выйдет обратное, туго придётся не ему, а Райли.

И всё же что-то не сходилось в том, будто он терпит оттого, что Райли его любит и что он не хочет ей опостылеть. Самый чистый способ — не отпускать вот так на волю, а, прикинувшись слабым, пробраться в брешь Райли и держать её при себе, только и всего. Так же, как ещё нынче утром он крепко-накрепко прятал её в палате.