Глядя на эту реакцию, я поняла. Похоже, Тео вёл себя по-скотски со всеми без разбора — что с сильными, что со слабыми. В каком-то смысле он был на редкость постоянным мужчиной.
Под вечер на двери палаты Тео повесили табличку «Посещение запрещено». Оттого что Тео, которому посетители были не в радость, активно выразил своё мнение.
Настал черёд продолжить неоконченный разговор, но в голове было слишком много слов, и я не знала, с чего и как начать, — терялась. Однако Тео разом решил мои терзания. Не скажешь — секс.
— Не хочу, чтобы вы отслеживали моё местоположение. И про то, что раньше прослушивали, я тоже всё знаю. От этого тоже чувствуешь себя как шпион, неприятно. Уж лучше звоните, как станет любопытно.
— И?
— И ещё мне совсем не нравится, что вы чуть что — заводите про «твоих кобельков» и шантажируете меня моими друзьями. Есть недовольство — говорите мне, словами, словами.
— Дальше.
— Дальше — каждый раз, как вы доходите до крайностей, мне, конечно, не по себе… но спишу это на то, что мы росли в разных условиях.
— Похвально.
— Только вот.
— Да, только вот.
Я колеблюсь. Сидя на краю койки, я теребила сложенные на коленях руки и наконец, после долгой паузы, разомкнула губы.
— Даже если мы снова сойдёмся, может, мы будем вместе недолго. Я… могу уехать далеко. И всё равно — вы согласны?
Рука, что играючи накручивала кончики моих волос, резко замерла. Глядеть ему прямо в глаза я не решалась, и взгляд упал на пол.
Не те слова, что хотелось говорить, и если он начнёт допытываться, когда и куда я уезжаю, станет совсем неловко, но и не сказать было нельзя. Но Тео должен был знать. Что времени у нас осталось немного, что я могу исчезнуть.
Надо было дать ему возможность выбрать. Это было уважение к Тео, который любит меня и которого люблю я.
Сейчас должен был последовать ответ вроде «То лекарство дашь, то болячку насадишь». Но Тео почему-то молчал. Когда я, придавленная тяжёлым молчанием, всё больше сжималась, большая рука накрыла мою.
— Куда уезжаешь-то?
— Да просто, очень далеко...
— Это куда же так далеко, что ты так серьёзно. Ты инопланетянка?
В конце голоса проступил смех. Реакция неожиданная.
— Да...
Я с серьёзным лицом кивнула. Чем объяснять устройство этого мира и то, как я сюда попала, лучше уж было сойти за инопланетянку.
— То-то я и гляжу. Охренеть какая красивая.
— Даже если я инопланетянка, даже если времени осталось мало… всё равно — вы согласны?..
— А что мне делать-то, если не согласен.
Он, нежно поглаживая тыльную сторону моей ладони, беззвучно усмехнулся. А потом протянулась и заправила выбившуюся прядь мне за ухо.
— Райли.
— Да.
— Если тебе не по душе быть моей, я буду твой. Бери всё. Ты только…
Он, что бывает редко, не договорил.
— Не бросай меня.
Глаза, прильнувшие ко лбу, к щеке, медленно сдвинулись и коснулись моих глаз. Когда взгляды сплелись, резкий разрез глаз округлился. Как в какой-то день из памяти.
В голубых глазах виднелось моё отражение. Я когда-то читала в книге. Отражение собеседника в зрачке зовут «нунбучхо»[1], и этот «глазной будда» — зеркало души, что вмещает другого целиком.
[1] букв. «будда в глазу»: так по-корейски называют отражение человека, которое видно в зрачке того, кто на него смотрит.
Если подумать, в зрачках Тео всегда была я.
— Будь рядом. Останься со мной. Ты только это и делай.
Моё лицо, отражённое в голубых глазах, разом обрушилось. В глазах помутилось. Казалось, плакать больше не из-за чего, но не прошло и суток, как я снова разрыдалась в три ручья. Для ответа на мои слова о том, что мне нужно уехать далеко и потому времени осталось немного, это было где-то невпопад, но из-за того, что бесстрастные слова были печальны, что бесстрастный голос звучал отчаянно, и указать на несоответствие не пришло в голову.
— Хватит реветь.
Коротко цокнув языком, он провёл по моим глазам. Но трогательная атмосфера длилась недолго. Потому что Тео, причмокнув, слизнул с пальца слезу и выдал извращенскую фразу: «Чего это у тебя и слёзы сладкие?»
— Всё сказала?
— Вроде бы да…
— Тогда мой черёд.
Когда его улыбающиеся глаза окрасились некой краской, плотность воздуха изменилась. Как хищник, что прикидывает, с чего бы начать обгладывать, он не спеша оглядел меня сверху вниз. В голове зажглась сигнальная лампа, и слёзы разом отступили. Я оттолкнула его руку, прильнувшую к моей щеке.
Точнее, попыталась оттолкнуть. И откуда у пациента столько сил. Крепко стиснув мою отталкивающую руку, он рывком притянул меня к себе. Боясь потерять равновесие и задеть его плечо, я барахталась — и упустила миг для бегства. Опомнилась я уже лежащей рядом с ним, аккуратно уложенной.
— Ус, успокойтесь. Тут же больница.
— Раз палата, нельзя шуметь. Так?
Человек повторяет одни и те же ошибки.
Неуютная мысль о том, что Тео пациент, и твёрдое решение, что в палате больше нельзя заниматься этим самым, понемногу таяли под густым, непристойным поцелуем.
Он немного отличался от прежних поцелуев, что напоминали трапезу изголодавшегося зверя или нашествие захватчика. Сама плоть, упорно ворочающаяся во рту, и манера высасывать без остатка ни единого вздоха мало чем отличались от прежнего, но, словно рассасываешь леденец, всё было медленно и вязко — отчего казалось ещё более томительным.
Чмок, чмок.
Когда в безмолвной палате, где остался лишь шум кондиционера, громко разнёсся звук соприкасающихся и расходящихся губ, в голове снова сработала сигнальная лампа.
— По, погодите минутку.
Надо было его остановить. Отвернувшись, словно убегая от льнущих губ, я тихонько положила ладонь ему на грудь. Скользнувшие по губам и щеке губы коснулись уха. Последовал тихий вздох.
— Опять ищешь свою «минутку».
Опираясь весом на левую руку, накрыв меня собой, будто подминая под себя, Тео покусывал мою мочку. Хватит отталкивать. И дверь заперта. Шёпот был жаркий и влажный.
Ох-х.
То ли у меня уши особенно слабые, то ли у всех уши — слабое место.
Когда вот так дыхание касается уха или дразнят мочку, в голове, словно от тока, всё мигает, и внизу живота сама собой собирается сила.
А Тео меня хорошо знает. Не упустив миг моего замешательства, он закусил и засосал ухо, окончательно вышибив из меня дух.
— М-м.
Стоит зазеваться — и громкий звук вырвется сам собой, потому я, стиснув зубы, лишь мотала головой.
— Я послушно ждал, чего ты всё отталкиваешь. Обидно ведь.
Я невольно толкнула его, и едва я выказала намерение оттолкнуть, как мышцы груди вздулись ещё твёрже. Он упирался, чтобы его не отодвинули. Тео, во власти похоти, ни за что не отступит, помня о своём состоянии, — значит, отступать надо мне.
Стоило мне ослабить руку, как раздался тихий смешок.
— Вот так. Это ты должна расслабиться, чтобы мне не было больно.
— Уши… хнык… хватит.
— С ушами хватит?
Согласно кивнув, он крепко впечатал поцелуй мне в висок и выпрямился. А потом без колебаний снял бандаж и швырнул под кровать. Следом выдернул и иглу. Когда не выдержавшая отдачи трубка капельницы качнулась в воздухе, я в испуге подскочила. Но не успела толком сесть, как меня снова уложили.
— Спятил. Как можно её выдёргивать!
— Что у тебя ни возьми — всё нельзя.
— Конечно нельзя выдёргивать. Скорее…
— Тогда, может, ты сверху?
Понять, куда мне надо «сверху», потребовало времени. Когда я растерянно заморгала, он постучал себя по бедру. То есть он имел в виду, чтобы я залезла на него сверху и двигалась. От одной мысли об этой картине стало жарко лицу, и я мгновенно вспыхнула.
— Это так уж обязательно? Если правда невмоготу, как раньше, рукой хотя бы…
— Что, потрогать хочется?
— А? Не, нет. Я не про то.
— Угу. Сейчас мне тоже нельзя. Потом натрогаешься вдоволь.
— По, погодите! Тогда ртом, ртом!..
Это были слова, на которые я решилась по моим меркам с большим трудом. Хоть рукой, хоть ртом. И всё лучше, чем дойти до конца, неважно, сверху я или снизу.
Но то, что я не договорила, имело причину. Скверная рука, что задирала длинный подол и поднималась от икры через колено к бедру, замерла.
— А, отсосать, значит.
Тео ошарашенно фыркнул. И зрачки его холодно осели.
— Я тебя такому не учил, красавица.
— …
— Откуда б ты выучилась. Подозрительно.
Палата, где остался лишь тусклый свет настольной лампы. Холодный голос прильнул к уху, а осевшие зрачки заметались по моему лицу. Опять явно тешит свои нелепые подозрения, но такая атмосфера была настолько в новинку после долгого перерыва, что я невольно сжалась. Будто по инстинкту, что помнит тело.
— Будешь молчать — у меня обострится подозрительность. Скажи, что нет.
Но кое в чём стало и лучше, чем раньше. Как я чутко слежу за его настроением, так и Тео живо отзывается на перемены в моих чувствах.
— А?
Лёгкая улыбка в глазах, заметно смягчившийся голос и горячая, мягкая ладонь, нежно поглаживающая колено, — будто меня успокаивали. Нет, скорее казалось, что он, унимая оцепеневшую меня, обуздывает заодно и себя самого. Боясь, что, не совладав с собой и насев со своим норовом, ещё больше меня напугает, что я опять проведу черту и отступлю.
— Нет.
— Чего нет?
— Того, что вы сейчас подозреваете. Этого нет. Конечно нет. Это ведь не то, чему обязательно надо где-то учиться.
Сколько я ни говори «нет», подозрение, засевшее в той красивой голове, до конца не уйдёт, но я с невинным видом отстаивала свою непричастность. Тео, что пристально вглядывался в меня, тоже согласно кивнул.
— Это да.
— Да о чём вы вообще думаете? За кого вы человека держите?
