Будто у него больше не осталось времени мешкать, он вогнал в меня член, неизвестно с каких пор стоявший колом.
Ещё совсем недавно его размер был для меня просто непосильным, но сегодня всё было иначе. С каждым толчком — шлёп, шлёп — несравнимый с пальцами по толщине ствол скрёб мои стенки, и было так хорошо, что на глаза наворачивались слёзы.
Звук соударяющейся кожи, хлюпанье воды, его вздохи, мои стоны. Отскакивая от твёрдой плитки, всевозможные звуки эхом метались по ванной.
Соитие, начавшееся без единой снятой одёжки, с оголением лишь самого необходимого, само собой перетекло в спальню. Это случилось сразу после того, как он один раз кончил.
Я тоже уже не раз достигала пика, но то ли из-за геля, жар не унимался.
— Стоит палку загнать — хнычешь, что больно, аж сопли текут. А намазали тебе там этой штукой самую малость — фуф, — и ты вон как клянчишь, прямо обидно мне, милая. Ах, блядь. Пиздец как сжимаешь. Расслабишься или нет?
В отличие от меня, во власти инстинкта, он, похоже, вновь обрёл рассудок. Нет, вновь обрёл ярость.
Если в ванной он не проронил ни слова и лишь грубо работал бёдрами, будто за ним гнались, то, перебравшись в спальню, принялся мучить меня, цепляясь к каждой мелочи.
И капризничал он сверх всякой меры. Раз он, бросив «Поклянчи», застыл, оставив внутри одну головку и не двигаясь, и я, переборов стыд, взмолилась: «Войдите, пожалуйста», — а он вдруг ни с того ни с сего наехал. И это, мол, по-своему бесит. Тебе так нравится? Намажь тебя гелем — и ты всё что угодно сожрёшь.
Хоть бы двигался — было бы не так обидно. Сам-то получает удовольствие, даже просто загнав и не шевелясь, а на меня, у которой дух вот-вот вон, лишь холодно глядит и даже не двигается.
И при всём при том на неуклюжие соблазны он всё равно поддавался легко.
Стоило мне вместо всяких слов чуть напрячь обвитые вокруг его поясницы ноги и притянуть его к себе, как он со скрежетом стискивал зубы и набрасывался.
То меня собакой обзывал да всяко-разно. А сам, точно щенок, у которого режутся зубы, покусывал и покусывал мне шею.
В итоге на работу он так и не вернулся, и, даже когда жар геля спал, действо не прекратилось. Стоило мне заикнуться, что пора бы уже остановиться, как я схлопотала только брань: «Что, без геля уже не хочется?»
Этот псих, похоже, дошёл до того, что ревновал даже к гелю.
Лишь после того, как охрипшим от долгих слёз и стонов голосом я, точно клятву, отбормотала всё, что он хотел услышать — мол, твой член самый лучший, мол, буду только с тобой, мол, не стану больше брать ничего, что дают чужие, — мне позволили уснуть.
— У тебя сегодня есть дела?
Как всегда в дни, когда мы засыпали вместе, сегодня я опять, разбуженная его кривой заботой, насильно открыла глаза и долго маялась, пока меня кусали и сосали со всех сторон. В отличие от кое-кого, у кого настроение за ночь поправилось, у меня оно было совсем не из лучших.
Чем яснее становилось сознание, тем сильнее скребло на душе из-за вчерашнего: из-за того, что я к нему льнула, — и из-за того, с чего вообще началось это действо, к которому меня вынудили. Поэтому я, всем своим видом показывая, что обижена, отворачивалась от него, всё липнущего ко мне, спиной.
Мне-то что, выйдет он или нет.
Раз нас связывает договор, я обязана извещать его о своих отлучках, но я ведь тоже не всегда послушна.
Намерение преподать мне урок — «нельзя без разбору брать чужую еду или вещи» — я, в общем-то, понимаю, но мог бы и по-человечески сказать. Этот несносный тип, как ему и положено, не справился с собственным нравом и попёр напролом — и сегодня я была по-настоящему зла.
— Так и не ответишь?
Не отвечу. Не буду отвечать.
Присевший на край кровати, он придвинулся ближе и спросил, но я вместо ответа резко натянула одеяло на голову. Сквозь тонкое одеяло донёсся тихий звук — то ли вздох, то ли смешок. Смеётся?
И без того скверное настроение испортилось ещё больше.
— Ну вот, теперь я на работу не попаду.
— …
— Не идти, что ли?
Это была уловка, чтобы выманить меня из-под одеяла. Видно, он рассчитывал, что я, как вчера, подскочу и кинусь его удерживать, — да только напрасно. Я лишь натянула одеяло ещё выше.
Снова вздох. В отличие от прежнего, двусмысленного, этот был вполне определённый. Затем я почувствовала увесистую тяжесть. Обняв меня прямо поверх одеяла, он, словно успокаивая, похлопал по нему.
— Ну что.
— …
— Что с тобой такое. А?
— …
— Если не скажешь, что тебе не по нраву, я и не узнаю.
Смешно. А сам — словами говорил, что ли.
Будто за меня, упорно молчавшую, он без умолку тараторил. Правда не будешь говорить? Чего надулась. Что тебе так не понравилось. Вчера переборщил? Болит? Не должно бы. Тогда в чём дело. Стыдно, что член клянчила, оттого и злишься? Ничего. Что клянчила из-за этого хренова геля — досадно, конечно, но мило было. И пошло.
И впрямь — очевидная уловка. Видно, он ждал, что я, не совладав со стыдом, как-нибудь да отреагирую.
Досадно, но он хорошо меня знает. На сей раз было рискованно. Не будь одеяла, он, может, и заметил бы залившиеся румянцем щёки. Но тонкое, лёгкое одеяло охотно скрыло моё смятение, а его терпение под личиной нежности быстро иссякло.
— Будешь и дальше так — я обижусь.
— …
— Покажи лицо, пока по-хорошему прошу. А?
Это означало: будешь и дальше игнорировать — стащу одеяло силой. Само собой, я не откликнулась. Расплаты я, признаться, побаивалась, но это забота меня будущей, а не меня нынешней.
Закравшуюся было тревогу я стёрла твёрдой решимостью. Это была и клятва: если Тео опять не совладает с нравом и сдёрнет с меня одеяло, я так просто не дамся.
— Ладно, тогда.
Вопреки словам, будто он вот-вот возьмётся за дело, он на удивление покорно отстранился. Тяжесть и тепло, давившие на меня, отдалились, и один край матраса накренился.
Что за фокусы. Слова и дела расходились напрочь, и мне было любопытно, что там происходит снаружи, но я крепко стиснула одеяло и подавила любопытство. Зато навострила уши.
Шорох — шелест ткани, тук-тук — лёгкое постукивание кончиками пальцев по чему-то.
Вскоре послышался монотонный гудок вызова, а затем чей-то голос.
— Да, директор отделения.
— Оформи отгул.
— На сегодня?
— Ну да.
— Что?
— Красавица, ты до каких пор дуться будешь?
Не выдержав, я рывком откинула одеяло — и встретилась глазами с Тео.
Похоже, он, даже ведя этот идиотский разговор, всё это время смотрел на меня: будто только и ждал этого мига, он ласково сощурился в улыбке. Улыбке, способной растопить и каменного истукана, — но не до конца спавшая досада сбилась в тугой ком, и во мне поднялась лишь злость.
— Ай, да отдайте!
Но дело прежде всего. Резко приподнявшись, я выхватила у него телефон, а он, точно врасплох застигнутый олень, изобразил испуг, широко распахнул глаза и безропотно отдал аппарат. До чего же мерзко.
— А, нет-нет! Он выйдет. Это я приболела немного, поворчала, вот он и забеспокоился. Он же вообще-то заботливый. Он выйдет на работу, так что не волнуйтесь. Простите, что с самого утра.
Я лебезила и кланялась, будто собеседник на том конце был прямо передо мной. Чувство было такое, будто я — родитель, извиняющийся за непутёвое чадо, и от этого становилось тошно от самой себя.
Ответа собеседника я не услышала. Едва я договорила, как некий псих выхватил у меня телефон. А затем, бросив «Вот так вот» с таким безразличием, будто передавал чужие слова, без капли сожаления нажал отбой. Мало того, в светящемся экране высветился номер собеседника — даже не записанный в контакты, просто набор из десятка с лишним цифр. Видно, всё оставалось ровно так, как я оставила, удалив все контакты. До чего же кошмарный человек.
— Наконец-то на меня глянула.
Он как ни в чём не бывало протянул ко мне руку. И мягкая улыбка в прищуренных глазах, и изогнутые губы, и голос с проблесками смеха, и эта рука, тянущаяся ко мне без тени колебания, — всё было мне не по душе.
Хлоп. Я безжалостно отбила его руку и слезла с кровати. Звук пощёчины по тыльной стороне ладони вышел куда громче, чем я ожидала, и я опешила, а мгновенно стёршееся с его лица выражение напугало — я чуть было не дрогнула, но всё же взяла себя в руки.
Он перевёл взгляд с собственной руки, повисшей в пустоте, на меня и тихо вздохнул. А затем, склонив голову набок, пристально на меня уставился. Будто так он мог отыскать причину моего странного поведения.
— Всё ещё не отошла?
И последующие слова были донельзя нелепы. Не тому, кто не только не дал отойти, но и пуще раззадорил мой гнев, было такое говорить.
— А если и не отошла, что тогда? Опять отгулом грозить будете? Чем больше говорю «псих, псих», тем больше, видно, и впрямь сходите с ума. Да что с вами не так? И вообще, про свой отгул сами решайте. Чем тут хвастаться, что на весь свет растрезвонили? Право слово, странный вы человек.
Продолжать молчаливый протест было выше моих сил — нутро вот-вот лопнет, — и я выложила всё накопившееся недовольство разом, а уголки его губ поползли вверх. Это значит — доволен.
Чем шире становилась улыбка, тем острее делался мой взгляд, но он и не думал её прятать: «А говоришь-то как складно», — пробормотал он и даже ласково разгладил мне складку меж бровей.
Уму непостижимо.
Замотав головой, точно отгоняя назойливую мошку, я ступила с кровати на пол.
Спрашивать психа, зачем он творит безумства, — всё равно что ждать вразумительного ответа, его и не дождёшься. Снова сболтнула лишнего и лишь накопила злости. Внутри жгло, во рту пересохло, я двинулась было за холодной водой — и тут.
— Так что же мне сделать.
Проговорил он, словно со вздохом, и, точно преграждая мне путь, вытянул длинную ногу.
Я хотела не обращать внимания и обойти его сбоку, но стоило мне шагнуть, как он схватил меня за запястье. Я недовольно уставилась на пойманное запястье и открыла рот.
— А вы будто не знаете?
— Не знаю, потому и спрашиваю.
— …
— Правда не знаю. Ты мне объясни. Что мне делать, что сделать, чтоб ты отошла.
Голос — мягкий и ласковый, точно он и уговаривал, и клянчил одновременно. И нежное прикосновение — он легонько поглаживал тонкую кожу с внутренней стороны запястья.
◆ ◇ ◆ ◇ ◆
Спасибо, что дочитали!
Больше глав и продолжение — на сайте:
https://chaptify.ru/novel/moy-gryobanyy-npc-0b4t
Поддержать перевод и читать раньше — на Бусти:
https://boosty.to/novelslab
