— Это вы меня бегать заставляете. Что вы делаете? Куда вы, а?
— Жди.
Опустив мою руку, Тео неторопливо развернулся. И, миновав-таки приёмную, вышел за дверь палаты. Не успела дверь закрыться, как снова отворилась. В щель открывающейся, а затем закрывающейся двери виднелось ошарашенное лицо Гувера. Думаю, и моё было не лучше. Ведь в левой руке вернувшегося Тео был зажат револьвер.
Щёлк.
Медленно приближаясь ко мне, стоявшей посреди приёмной, Тео взвёл курок. Не моргая, я следила за всем этим. Тео, что подходил всё ближе, Тео, что поднимал мою оцепеневшую руку, холодное и увесистое оружие, ложащееся в мою правую ладонь, прикосновение шершавого бинта, накрывшего мою кисть.
— Если опять будешь беситься «давай расстанемся» — стреляй прямо сейчас.
Он повёл мою руку к своей груди.
— Тогда отпущу.
Когда кончик дула ткнулся ему в грудь, по ладони передалась лёгкая дрожь. Только тогда рассудок, на миг придавленный этой дикой сценой, встал на место, и я опомнилась.
— Вы спятили?
— Подумай хорошенько. Это последний шанс, что я тебе даю.
Несмотря на то, что человек долго был под наркозом, голос звучал низко и отчётливо. И взгляд тоже. Голубые глаза, без колебаний, прямо устремлённые на меня, говорили: это не дешёвая угроза, это правда этого мужчины.
— Но если ты ненавидишь меня не настолько, чтобы желать смерти, если я для тебя не настолько уж сукин сын, я сделаю всё, как ты скажешь, так что хватит уже ненавидеть. Тяжело это, не вынести — что ты меня ненавидишь, красавица.
Наведя дуло себе на грудь, он слабо улыбается.
— Полюби меня немного.
— …
— Спаси ты меня.
— …
— У тебя и сейчас всё охренеть как непонятно, ну да что поделать. Я-то от тебя умираю, до чего ты красивая.
В глазах, на губах копится отчётливая нежность. Веки нагрелись, и всё перед глазами расплывалось.
— Так что приласкай меня немного.
За всю жизнь я столько не плакала, плакать не хочу, но то ли слёзный родник сломался — никак не выходит, как я хочу. Стоило моргнуть, как набежавшие слёзы хлынули вниз. Улыбка Тео сошла, и тонкие брови сошлись.
— Не плачь. Рук нет, не вытру тебе.
— Ты что, и правда, хнык, псих?..
Как можно быть до того крайним во всём.
Сколько ни думай, Тео и впрямь псих.
— И всё-таки… я этого психа люблю. Потому, как ни ненавидь, ненавидеть его не могу.
После того как операция закончилась, я смотрела на безмятежно спящего Тео и думала.
Я была неправа. Я была глупа. Чтобы прятаться и увиливать под всякими предлогами, в жизни слишком много непредвиденного. Я твердила, что отдалюсь ради нас обоих, но если хоть сегодня с Тео — или со мной — что-то случится, последним воспоминанием станет трусливое бегство.
Тогда и оставшемуся, и уходящему придётся нести непоправимое сожаление, обнимать неизгладимую память и страдать в бессрочной муке.
Быть может, эта память окажется осколком острее, чем расставание. Если предрешённое расставание изменить нельзя, то, может, для Тео будет лучше, если за отпущенное время я изо всех сил стану беречь и любить его, оставлю ему воспоминание настолько ослепительное, что оно прикроет боль разлуки?
Нет, а может, и это всего лишь моё трусливое оправдание, чтобы пойти к Тео. И всё же — больше нет сил отворачиваться от этого мужчины.
— Люблю. Очень, хнык, люблю.
В руке, накрывшей мою, прибавилось силы. Шершавый бинт вдавился мне в тыльную сторону ладони, будто впиваясь в кожу. Слёзы застилали взгляд, и его лица было толком не разглядеть.
— Не слышу.
Но как изголодался Тео, как отчаянно ждёт моих слов — это доходило до меня отчётливо, и слёзы текли без передышки.
— Не расслышал. Ещё раз.
— Хнык...
— Один разок.
— …
— А? Один разок. Скажи ещё раз, один разок.
— Люблю… Очень люблю.
— Бля.
В тот миг, когда я подняла свободную руку, чтобы вытереть глаза, наши губы соприкоснулись. Отведя мою руку, отняв пистолет, Тео склонил голову. Кончик носа скользит. В щель сомкнутых губ просочились слёзы. Первый поцелуй был на вкус крови, а поцелуй после разлуки — солёный. Ну что такое.
Когда мысли потекли в другую сторону, я наконец опомнилась. Не время чмокаться. Даже если оставить всё прочее в стороне, главная проблема — состояние Тео. Уходя от языка, всё лезшего мне в рот, я замотала головой. Тео двинулся вслед за мной и прижался губами к уголку моих губ.
— Не удирай. Сдохну ведь, правда.
За тихо проговоренным голосом раздался — щёлк — инородный звук. Напрягая шею и упираясь, я скосила глаза и увидела, как он одной рукой вытащил магазин и небрежно отшвырнул пистолет. А потом обхватил мой затылок и притянул к себе. Стоявшие в глазах слёзы разом отступили.
— По, погодите минутку.
— «Минутка» — это у тебя привычка, прямо.
— Тут, тут палата!..
— Заперта.
Дотошен до невозможности. С каким умыслом он вошёл, ещё и заперев дверь, — я опешила и мельком глянула на дверь. На что в ответ получила укор: сосредоточься. Атмосфера была недвусмысленная. Как и горячий столбик, что тычется мне куда-то в живот. Не просто тычется — а, как пёс, что пускает слюни перед миской с едой, время от времени подёргивается. На поцелуе явно не собирались остановиться.
— Всё равно нельзя. Сказала же, что надо много чего — а, да хватит! — сказать. Ещё не договорили.
Хотелось, по правде, врезать ему по затылку, чтобы опомнился, но он же был пациент. Причём пациент, который буквально несколько часов назад получил пулю и прошёл операцию по зашиванию раны.
Хоть для того, кто владеет лишь одной рукой, силён он не хуже Геракла, но всё-таки пациент есть пациент.
Я взяла его повыше левого локтя и осторожно оттолкнула. Он, будто не желая отрываться, резко свёл брови и всем видом показывал неудовольствие, а потом легонько прикусил мою губу. Когда я вздрогнула от неожиданного ощущения, он, будто успокаивая, мягко вылизал место языком. А затем, словно вытирая текущие слёзы, осыпал поцелуями глаза и всё лицо — и лишь после этого нехотя отстранился.
— Только попробуй теперь юлить, ты поняла.
— Не буду юлить.
Юлить-то надо было, но я, прикинувшись, снова усадила Тео на койку.
Из иглы, которую он небрежно выдернул и швырнул, натекла маленькая лужица. Но менять простыню из-за неё было незачем, так что я тщательно вытерла салфеткой, а потом закатала ему левый рукав. Так и есть. По внутренней стороне предплечья струйкой скользнула кровь. На этот раз я достала влажную салфетку и осторожно вытерла руку, а Тео ляпнул что-то ребячливое: «А пациентом быть неплохо. Раньше бы лёг в больницу».
— Похвально, конечно, но кончай с этим и сначала скажи то, что хотела. У меня сейчас яйца лопнут.
И без слов понятно. Я и сама вижу. Как назло, больничная одежда тонкая — очертания так и проступали. Я, притворившись, что не слышу, накрыла его ноги одеялом. Он насмешливо хмыкнул, будто не веря. Я снова сделала вид, что не замечаю, и повернулась было, как он цапнул меня за руку.
— Что?
— Вызову медсестру. Надо опять капельницу поставить.
— Опять ничего не соображаешь. Как с этой штукой в руке заниматься сексом, милая?
— Кто с этой штукой в руке занимается сексом?
— Мы.
— Нет, нельзя как-то поприличнее с ума сходить?
— Говорю же, лишь бы ты была красивая — и хватит.
Я лишилась дара речи. Опешив, я какое-то время пусто на него смотрела. А потом вздохнула и нажала кнопку вызова. Он цокнул языком — мол, ну до чего же ты, бля, непослушная. Похоже, и про секс, и про всё прочее он говорил всерьёз. Хотя там у него внизу грозно стояло, я думала, дело ограничится тем, что он попросит «помочь рукой». А он и правда собирался дойти в этой палате до самого секса. Почему именно в такие моменты в нём нет ничего от Конфуция?
Замотав головой, я и вовсе отодвинулась от койки. Но не успела отойти совсем, как меня снова поймали.
— Куда?
— Вы же сказали, дверь заперта. Надо отпереть, чтобы вошли.
Сняв замок, я подобрала с пола валявшиеся магазин и оружие и собрала их. И снова направилась было к двери, как опять раздался голос.
— Ты куда, куда? Вместе пойдём.
Он был готов в любой миг увязаться за мной, и я поспешно замотала головой.
— Пистолет, пистолет. Только отдам Гуверу пистолет и вернусь.
Вслед донеслось «можешь не отдавать», но я уже распахнула дверь. В щель встретилась взглядом с Гувером. Видно, он сильно переволновался — у него ни с того ни с сего отобрали пистолет, да ещё и дверь заперли. Гувер расхаживал перед дверью, кусая ногти. Его выпуклые глаза устремились на меня, а потом на Тео в глубине палаты. Убедившись, что оба целы, Гувер с облегчением вздохнул.
— Переволновались, да. Ничего не случилось. Гувер, тоже идите вздремните.
Только я тихонько прошептала это, как за спиной и сбоку у двери одновременно раздались голоса.
— Не идёшь?
— Ой, можно сейчас войти?
Тео, что раздражённо подгонял меня — видно, ему было невмоготу смотреть, как мы шепчемся, — и медсестра, появившаяся с маленьким лотком. Обменявшись с Гувером безмолвным взглядом, я пропустила медсестру вперёд и вошла в палату. Процедура закончилась быстро, но недоговорённый разговор возобновился лишь к вечеру.
На то было несколько причин. Прежде всего — много посетителей. Не только медперсонал на обходе, но и высокопоставленные руководители VCI, и даже сам мэр заглянул. И каждый раз Тео отвечал холодно, с видом человека, которому мешают. Я легонько тянула его за полу одежды и, напрягая губы, словно чревовещатель, нашёптывала: скажите «спасибо, что пришли».
— Спасибо, что пришли.
Тео охотно повторял. Беда была в том, что реакция тех, кто это слышал, была так себе. Все, будто сговорившись, реагировали одинаково. С растерянным видом, словно услышали несусветицу, они хлопали глазами, а потом, бросив, что ему, похоже, совсем плохо, и пожелав скорейшего выздоровления, торопливо удалялись.
