— Чё? Это ещё кто. Стрижка-яйцо?
— Пустынный скорпион?
Но кое-чего не знала и я. Мне и в голову не приходило, что Адам и хозяйка сэндвичной могут быть знакомы.
Хозяйка — на Адама, Адам — на хозяйку. Они тыкали друг в друга пальцами, кривя лица в гримасах. Точнее, палец на хозяйку наставил один только Адам, а хозяйка нацелилась на Адама тем самым ножом, который вечно держала в руке.
Противостояние длилось недолго. Хозяйке не понравилось, что Адам тычет в неё пальцем, и стоило ей рыкнуть: «А ну убрал, бля», — как Адам, испуганно вздрогнув, поспешно сунул руку в карман.
— Вы что, знакомы?..
Я спросила, переводя взгляд с одного на другого.
— Нет.
— Нет.
Ответ прозвучал в один голос. Адам с кислой миной мотнул головой, а хозяйка, точно человек, наступивший в дерьмо, тоже отчаянно затрясла головой, скривившись от омерзения.
Кто угодно сказал бы, что они знакомы. Но они с таким остервенением отрицали само существование друг друга, что за этим явно крылась какая-то история.
И всё же. Когда, где и при каких обстоятельствах свела их судьба — мне неведомо, но причину их взаимного отвращения я, в общем-то, угадывала. Оба не умеют трезво оценить себя. Каждый чертит черту: разве, мол, могу я знаться с этим психом, — и до чего же это печально. Ведь нормальным не назовёшь ни того, ни другого.
— А я знаю! Пустынный скорпион — страшный дядька. Когда злится, у него ноздри так раздуваются — во! Гляди-ка. Вот и сейчас немножко раздулись, да? Это потому что он хёна не любит. Райли, ты тоже осторожней!
Это был Бёрк. Бёрк, увязавшийся за нами поесть сэндвичей, во весь голос «прошептал»: «Но ты не очень-то переживай! Я думаю, хён его не любит, потому что у него ни волос на голове, ни смекалки, а у тебя волос-то много», — и тем самым добил Адама ещё раз. Пока острый, как игла, взгляд Адама пронзал Бёрка, хозяйка торопливо вскинула руку и зажала нос. Будто прятала ноздри истины.
— Ой-ой, этот недотёпа, видать, обознался. Лили же знает, что я не страшный человек.
— Да.
— Скорее уж застенчивая дама, влюблённая в страсть и романтику. Кья-ха-ха.
— Да.
— Будь в этом городе побольше таких, как я, не было бы тут так шумно. Меня это всегда печалит.
— Да.
— Кья! Всё-таки единственный человек, который меня понимает, — это Лили!
Я отвечала кое-как, лишь бы не затягивать разговор, но хозяйка почему-то с глубоко растроганным видом засияла глазами.
— Угощу тебя лучшим сэндвичем на свете.
Воодушевившись, хозяйка шагнула за стойку. Тогда молча наблюдавший за происходящим Гувер шепнул: «Правильно сделали. Лучше вообще с ним не разговаривайте». Адам, до того лупивший Бёрка по спине в наказание, отпихнул его прочь и украдкой подобрался ко мне.
— Не знаю, какими судьбами вас занесло в это зловещее место, но советую убраться отсюда, пока не поздно.
Бам! В этот миг раздался глухой удар, будто раскололся камень. Это хозяйка, резавшая салат, рубанула ножом по разделочной доске.
Не только я — все, кто столпился у кассы, испуганно умолкли. Даже этот балбес, разгуливающий с собственной печёнкой наружу, вздрогнул и опасливо покосился на хозяйку. Видно, рубанул он и впрямь со всей силы: когда он выдёргивал нож, засевший в доске, послышался свист рассекаемого воздуха.
— Ой-ой, напугались?
Хозяйка, высоко занеся нож, медленно обернулась. Стоило сверкающему взгляду упасть на Адама, как тот, заметно дрогнув, поспешно опустил голову.
— Нож что-то туповат. Такой в самый раз языки резать. Кья-ха-ха!
— …
— Ой, шучу. Но, пока я по-хорошему прошу, не присядете ли все?
А что будет, если по-плохому.
Думать тут было не о чем — ноги двинулись сами. Слабые перед слабыми и ещё слабее перед сильными, мы, точно сговорившись, разом тронулись с места и расселись за самым дальним от кассы столом.
Мы с Гувером сели рядом, напротив устроились Адам и Бёрк.
Повисла странная тишина. Из колонок гремела бодрая, весёлая музыка, за стойкой прелестная хозяйка мурлыкала себе под нос, а за столом атмосфера была как на поминках. Скажи кто что не то — и на этот раз снесут голову не доске, а кому-нибудь из нас.
Но раз нельзя говорить, это ещё не значит, что разговор обрывается. Опираясь на тот хренов опыт, когда мы переписывались на бумаге, спасаясь от прослушки и слежки кое-кого с вершины пищевой цепи, я вытащила телефон.
Хозяйка, как вы на самом деле узнали?
Я подсунула телефон сидящему напротив Адаму, и тот, прочитав, тяжело вздохнул. Затем достал свой телефон — в розовом чехле, сплошь облепленном разноцветными стразами. Вкус не изменился. Видно, Гувер подумал о том же, потому что коротко цокнул языком.
Какое-то время мы работали вместе — по рекомендации Блэка. Это было давно, ещё до того, как Крёстная начала свою деятельность. (Из-за накопившегося разочарования вы понижены до Крёстной. Затащить меня в столь жуткое место. У меня вот-вот начнётся желудочный спазм.) Я думал, она ушла на покой и взялась за ум. А она ещё больше спятила. Безумная баба. Держитесь от неё подальше.
Это случилось как раз в тот миг, когда Адам показывал мне экран.
— Та-да! Самый вкусный сэндвич на свете готов!
Услышав звонкий голос хозяйки, Адам, точно пойманный с поличным, вздрогнул и поспешно убрал телефон. А затем, словно заметая следы, принялся остервенело жать кнопку «назад», и чем ближе подходила хозяйка, тем быстрее жал. Я и сама невольно занервничала, украдкой косясь на хозяйку и следя за её настроением.
— Для дорогой гостьи и убогих болванов я постаралась блеснуть мастерством. Кушайте на здоровье.
К счастью, к тому времени, как хозяйка опустила поднос, всё было уже улажено, и мы, приветствуя сэндвичи, неловко заулыбались и нехотя похлопали в ладоши. Все, кроме одного.
— Ух ты, вкуснятина! А я вот это буду!
Бёрк в полном восторге потянулся к сэндвичу. Это был стейковый сэндвич, который я так любила, — и хозяйка, выпучив глаза, шлёпнула Бёрка по тыльной стороне ладони. Хлоп! — разнёсся сочный звук.
— Ай! За что бьёшь!
Бёрк, потирая вспухшую багровую руку, возмутился, а хозяйка, пробормотав: «Ой, как же мне не жаль-то? Вам не больно? Хорошо бы, что больно», — шепнула Бёрку на ухо: «Ещё раз позаришься на сэндвич Лили — переломаю запястья. Жри своё».
Беда в том, что слышно было всё. Атмосфера стала ещё тяжелее, но хозяйка, придвинув стул и усевшись, с лучезарной улыбкой раздала каждому его сэндвич. Начинка, словно мерило его симпатии, у всех была разная.
— Кушай скорей, Лили.
Мне достался стейковый сэндвич.
— Так вы, говорите, агент? Нелёгкая у вас работа. У вас, случайно, нет аккаунта в соцсети?
Гуверу — сэндвич с беконом.
— А вы, жри… то есть кушайте, болваны, или не кушайте, как хотите.
Адаму и Бёрку — сэндвичи, в которых одна трава.
Адам сказал, что у него нет аппетита, и отказался, за что удостоился ледяного взгляда, а Бёрк, словно вымокший под дождём щенок, с тоскливой мольбой уставился на мой сэндвич.
Мне стало его жалко, и я отломила половину, а он мигом схватил и, не дав хозяйке опомниться, запихал в рот и проглотил.
Хозяйка секунду свирепо косилась на Бёрка, а потом обернулась ко мне с умилённым лицом.
— Лили слишком уж мягкосердечна, прямо беда. Хотя это, конечно, тоже её достоинство.
— А, да. Ну…
— Постой-ка.
— Да?.. Что такое?
— А не этот ли псих в дурацкой одежде недавно посмел в «Шиль-марте» отчитывать тебя, Лили?
Меня прошиб холодный пот. Что да, то да — именно ради того, чтобы наябедничать, я и выбрала эту лавку местом встречи. Но скажи я как есть — и обстановка такая, что костей не соберёшь. Адам, перемалывавший сэндвич с таким видом, будто жуёт песок, побледнел до синевы.
— Нет. Вовсе нет. Он очень добр ко мне. Правда, Гувер?
Я легонько пнула Гувера ногой, и тот, через силу растянув губы, поддакнул: «Да. Так и есть». Хозяйка, с подозрением переводя взгляд с меня на Адама и обратно, подмигнула: «Если будет дерзить — говорите в любое время. Я всегда на стороне Лили». А потом завела монолог: мол, в прошлый раз я так ушла, что у неё сердце болело, мол, в последнее время меня совсем не видно, и ей было грустно.
— Но ведь говорят же: отсутствие вестей — лучшая весть. Когда я уже умираю от любопытства, иногда появляется новый пост в ленте — и вы не представляете, как я этому рад.
— Вот как…
— Видели в аэропорту, говорят, — вы, верно, путешествовали? Уж не свадебное ли путешествие? Кья-ха-ха!
— Нет... Это не так.
— Право слово, всякий раз, как Бешеный Пёс смотрит на Лили этими своими медовыми глазами, у меня сердце так и щекочет, прямо с ума схожу. Так сладко! Так и хочется вырвать сердце и расцарапать его в кровь.
— …
— Ой, я опять немного увлёкся.
Меня вот-вот стошнило бы. Столь неловкая трапеза выдалась мне впервые за долгое время. Сэндвич был вкусный, но на душе так скребло, что есть быстрее не получалось. Не только я — Адам и Гувер тоже лишь ковырялись и почти ничего не ели. Один Бёрк, причмокивая, зарился на мой сэндвич.
— Будешь?.. Я уже наелась.
Я отдала ему весь оставшийся сэндвич — аппетит у меня всё равно пропал, — и Бёрк, расцветший, точно щенок, спустя десять лет встретивший хозяина, жадно схватил его. Хозяйка, видно, наступила Бёрку на ногу, чтобы тот опомнился, потому что Бёрк во весь голос заявил: «Это моя нога, пустынный скорпион!» Все взгляды устремились на хозяйку. А та бесстыже улыбнулась, будто ничего и не было.
