— Совсем меня не слушаешься.
Судя по одному только осевшему голосу, можно было подумать, что он только что проснулся. Но раз он так чутко отзывался на малейший шорох, выходит, толком и не спал.
— Не нравится со мной спать?
— Нравится.
— Тогда почему всё время перебираешься. Проверяешь, могу я без тебя уснуть или нет?
— Кто же станет такое проверять. Просто хочу, чтобы вы спали спокойно.
— Не спокойно. До чёрта неудобно, так что не перебирайся.
— Мне тоже неудобно, оттого и сон не идёт. А вдруг во сне задену вам плечо?
— Задень. Хоть ударь. Всё лучше, чем открыть глаза и увидеть на твоём месте пустоту, нет?
Следом шла угроза: завтра опять улизнёшь тайком — вовсе сломаю себе руку. Он знал, что я трясусь над его правой рукой, как над святыней, — и нарочно так говорил.
— Смешно. Сломаете руку — мне, что ли, будет больно? Самому же.
— Уже и дела нет. Хоть плачь от обиды.
Невозмутимо бросив это, Тео вдруг поднялся. Почувствовав, что он отходит, я тоже потихоньку встала и, собирая распущенные волосы в пучок, искоса поглядывала ему вслед. А когда он широким шагом подошёл к мини-стойке и взял нож для фруктов, я до того перепугалась. Швырнув резинку для волос, я кинулась к нему и вцепилась в руку.
— Вы… вы что делаете?
В левой руке — нож, в правой — апельсин; он обернулся ко мне с самым безмятежным видом.
— Ты же любишь апельсины. Надо позавтракать.
Взгляд с мягкой, дразнящей улыбкой указал куда-то в сторону. Там стоял белый бумажный пакет с логотипом гостиничного ресторана европейской кухни — завтрак, который Миллер усердно добывал для привередливого в еде Тео.
— А ты, похоже, и впрямь меня любишь. Один вид ножа — и переполох. Прелесть какая.
Ощущение, что меня провели, было, но имелось лишь подозрение, что он валял дурака, проверяя мою реакцию, а доказательств — никаких, так что и спросить с него было нельзя.
— А-а.
Повеселевший Тео протянул мне очищенную дольку апельсина. Затея его была вредная, и есть из его рук не хотелось, но кисло-сладкий, источающий аромат апельсин ни в чём не виноват. Помешкав, я приоткрыла рот, и он, беззвучно засмеявшись, ловко закинул дольку мне в рот.
— Вкусно?
— Да. Кушайте.
Я хотела сказать, чтобы он съел оставшийся в его руке апельсин. Но Тео истолковал мои слова на свой лад: тут же ухватил меня за подбородок и поцеловал. А потом отнял у меня недоеденную мякоть. Нет, грабёж продолжался, пока не выветрился последний след апельсина. Хоть и брать-то было больше нечего. Бессовестный захватчик высосал и слюну, и дыхание, ещё и прикусывал кончик моего языка.
— И впрямь. Вкусно.
И только когда я уже задыхалась, он с сожалением, нехотя отстранился. Вслед за отдаляющимися губами тонкой прозрачной нитью протянулась слюна — и с тихим «чпок» оборвалась.
— Хорошо, что ты меня любишь. Так ведь.
Стерев большим пальцем мои влажные губы, он беззвучно усмехнулся. Подозрение моё окрепло. Этот внезапный поцелуй был, похоже, его местью за то, что я тайком, пока он спал, выбралась из постели, и за то, что бросила в ответ, будто мне всё равно, ранен он или нет.
С другой стороны, хотелось спросить: а что будет, если я тебя не люблю? Но иной раз неведение во благо. Поэтому я спросила о другом.
— Послушайте, насчёт покушения. Это, случайно, не тот Здоровяк? «Ред Уин»?
Тео, что вёл меня за руку к дивану, обернулся.
— Кто тебе сказал.
— Да так, видела кое-где.
— Где и что ты видела.
— В соцленте.
— Значит, не спала, а дурью маялась.
— Просто сон не шёл, и всё.
— Смотри только красивое. А всякую дрянь не выискивай. Глаза испортишь.
Ответ был уклончивый, но, как и в прошлый раз, подозрение моё только укрепилось.
— Так это правда тот Здоровяк? Пишут, нашли только палец, — он что, мёртв?
Тео, что глядел на меня сверху, лишь склонив голову, медленно повернулся ко мне всем телом. И принялся придирчиво изучать мои глаза, моё лицо — будто хотел докопаться до моих мыслей.
— Я-то почём знаю. Говорят, упустили.
— Упустили?
— Угу. А тебе-то это так важно?
Острый взгляд исчез за глазами, что сложились в полукружья.
— Скажи-ка. Сдох этот ублюдок или жив. Приложил я руку к его жизни и смерти или нет. Тебе всё это важно?
Порой улыбка в глазах прячет многое. Например, особенно стылые зрачки. Чью-то тревогу, беспокойство. И правду.
Всю прошлую ночь, ворочаясь без сна, я думала об одном. Если вернуться в тот день, когда случилось похищение, — смогу ли я выстрелить Здоровяку не в руку, а в сердце.
И вот — не знаю. Тот Здоровяк, которого я оставила в живых, угрожал моей жизни и ранил Тео, и всё же ответ давался нелегко. Чем дольше я задерживалась в этом мире, тем больше все, кого я встречала, казались мне не просто NPC, а людьми, верными своим чувствам, обычными людьми, что усердно проживают каждый свой день, — ничем не отличными от тех, кто остался в моём мире.
Может, это и слишком смелый вывод. Я не настолько широка душой, чтобы великодушно прощать того, кто мне угрожает. Просто чем больше веса набирает чужая жизнь, тем сильнее чувство вины за убийство. Такова была общепринятая мораль того мира, где я выросла.
Потому, даже вернись я в тот день, убить Здоровяка я не смогла бы. Самое большее — заявила бы в полицию.
— Ну? Я ведь спрашиваю. Важно или нет.
Глядя в упор на Тео, который и краткого молчания не выносил, я медленно высвободила схваченную руку. Изящная улыбка в его глазах исчезла без следа, и в стылых зрачках поднялась буря. Так он обыкновенно отзывался всякий раз, стоило мне хоть чуть-чуть его оттолкнуть или отвергнуть.
— Нет.
Покачав головой, прежде чем его тревога успела разрастись, я порывисто обхватила за пояс мужчину, что стоял истуканом.
— Не важно.
Сам-то он только и делает, что кусает да тискает, а стоило мне первой к нему прильнуть, как его и без того твёрдые мышцы окаменели. И в груди под моим ухом раздалось отчётливое тук-тук-тук. Кажется, я смутно догадывалась, отчего Тео скрывал от меня это дело. Не оттого ли, что боялся: вскройся правда — и я его возненавижу, и едва обретённое время снова будет потеряно.
— Я ведь говорила, что понимаю: вы росли в другой среде. За такое не возненавижу.
Я ласково похлопывала его по спине, словно успокаивая. Если в моём мире убийство — тягчайшее, непростительное преступление, то здесь дуло наводят на голову, стоит лишь к тебе придраться на улице.
Так что Тео всего лишь сделал то, что мог, как его учили, по обычаям своего мира, чтобы меня защитить, — а у меня, наоборот, чем больше места занимал Тео, тем больше становилось тревог. Я смогу ли совершить нападение на «Бернард», в самом ли деле этот путь — лучший, — всё это смущало меня, и сомнения нарастали.
И время с Тео тоже было не только в радость. Всякий раз, видя, как болезненно он отзывается на слова, что времени у нас не осталось, всякий раз, сталкиваясь с тем, как он хватает меня, едва я отлучусь хоть на минуту, я ощущала себя преступницей.
Когда-то я смотрела на однокурсника, который перед самым уходом в армию охмурял первокурсниц, и думала: что за дрянь такая ходит на двух ногах? Но из армии хотя бы демобилизуются или в отпуск выходят, а я по сравнению с тем однокурсником и до дряни не дотягиваю. Я — просто ядерные отходы.
Меня терзали и собственная вина, и сумятица в ценностях, оставленная покушением, и при всём при этом раз накренившееся сердце без конца тянулось к Тео — оттого время выходило ещё мучительнее. Хорошо — и больно, грустно — и любо.
— С ума сойти.
Притягивая меня за талию, он усмехнулся, будто вздохнул. Вслед за тихим смешком приподнялась грудная клетка. Не знаю я, как разлюбить такого мужчину — мужчину, которого простое «не возненавижу» так радует. На сердце тяжко, в голове сумятица, а оно, бестолковое, всё клонится и клонится к нему.
— Вам и так уже довольно, так что хватит сходить с ума.
И всё же сходить с ума сильнее — это уже беда. Желая его утихомирить, я легонько похлопала его пониже лопатки, — а отозвалось совсем в другом месте.
— И на язык-то бойкая.
— …
— И что мне делать с заей, которая только и творит, что милое.
В отличие от ласкового на слух голоса, пульс, что бился мне в грудь, был неистов и силён.
— До чёрта вставить хочется, честно.
Отзывалось не только сердце. Я почувствовала, как наливается силой горячий стержень, упёршийся мне в живот. Как эта громадина может стать ещё больше, с чего она вообще опять растёт, — каждый день одно и то же, а всякий раз диву даюсь.
— Нет, погодите, погодите-ка…
— Опять «погоди»?
— С чего, с чего это вдруг?
— Ты же сказала, что понимаешь.
— Я не в том смысле, что и это понимаю.
— Не трись. Кончу, не успев вставить.
— Вот же псих.
Но будем справедливы. Это вышло само собой, пока я его отталкивала, а он притягивал меня к себе. Но даже это лёгкое трение, похоже, его раздразнило: набухшая головка снова и снова тыкалась мне в живот.
Виной тому отчасти и он сам — сжав меня так, что не шелохнуться, он медленно поводил бёдрами и тёрся об меня. То есть тёрлась вовсе не я, а Тео.
— Сдаюсь.
Протяжно вздохнув, он отстранил меня — рукой, с которой так и капало нежелание расставаться. А потом, сжав мне обе щеки, чмок-чмок принялся целовать выпятившиеся губы.
— Поедем домой.
— Если больно, можно и не ехать…
— Хочу вставить.
— …
— Хочу кончить.
— …
— Прямо сюда — пока из тебя моя сперма ручьём не потечёт.
Его левая рука легла куда-то между моих ног. От нежданно прорвавшейся непристойности и пробирающейся руки я растерялась, и к лицу прилила кровь. Руку я тут же отбила, но прилипчивый взгляд никуда не делся.
— Гляди, какая прелесть.
— …
— Раздень я тебя сейчас — поднимешь визг, что не хочешь.
— Делайте это сами, в одиночку. А я пойду.
Чувствуя, что, оставшись с ним ещё хоть немного, и впрямь снова влипну, я яростно отпихнула руки Тео и отвернулась. Но не успела я повернуться спиной, как протянувшаяся сзади рука обхватила меня за живот.
