Любое дело дается тяжело лишь в первый раз, а во второй — уже легко.

Именно этой истины мне стоило опасаться больше всего. И в самом деле, стоило ему приблизиться, как я тут же, словно еж, выпускала колючки и напряженно сжималась. К счастью, тот постыдный инцидент не повторился, но несчастье поджидало совсем рядом. Несмотря на то, что все эти бессмысленные обследования закончились, выписаться мне не позволили, да и он почему-то домой не торопился.

— Судя по результатам, серьезных отклонений нет, но вы, должно быть, пережили сильный стресс, так что какое-то время вам лучше побыть в покое. Ого, а губы-то у вас как опухли. Странно. Анализы крови и тесты на воспаление в полном порядке.

Когда врач, оглашавший результаты анализов, с серьезным видом пробормотал это, я едва не сгорела со стыда. Стоило моему лицу вспыхнуть, как доктор засуетился в поисках градусника, а мне захотелось просто умереть. Тео, дежуривший у больничной койки, с видом величайшей заботы прикрыл мое пылающее лицо рукой и выпроводил врача за дверь. Вот только уйти следовало совсем другому человеку, так что благодарности я не испытывала ни на грамм.

— Вот видишь. Тебе же велели отдыхать.

И это заявлял человек, который больше всего мешал моему покою.

— Я правда в полном порядке.

— Зато я не в порядке. Полежи тут пару дней.

— Да говорю же, я в порядке!

— Если не нравится в больнице, можешь поехать ко мне. Хочешь?

— У меня вообще-то свой дом есть. Туда и поеду.

— Опять глазки строишь.

Мой здравый смысл за подобными диалогами просто не поспевал. Что вообще у него в голове, если на мое совершенно естественное желание поехать к себе домой он выдает подобные фразочки.

В итоге, выбрав из двух зол меньшее, я осталась в роскошной палате, но покой ко мне так и не пришел. Разве можно расслабиться и отдохнуть, когда объект повышенной опасности то и дело маячит перед глазами?

Каждый раз, когда хлопала дверь, я с надеждой оборачивалась, но в палату то и дело сновали лишь Миллер да подчиненные Тео, судя по всему, агенты VCI. Один из них даже притащил огромную корзину цветов с пожеланиями скорейшего выздоровления, но не успела я взять ее в руки, как Тео, только что вышедший из душа, тут же швырнул букет в мусорное ведро.

Побледневший агент принялся сбивчиво бормотать непрошеные оправдания: «Никаких личных мотивов. Это не от меня, это от начальника управления. Это не я. Болею за вас обоих. Я и в социальной ленте вам кучу комментариев оставлял. Никакого хейта, только поддержка. Честное слово».

— Знаешь этого уебка?

Оправдывался подчиненный, а вот вопрос предназначался мне.

— Нет.

— Тогда.

— Что?..

— Нахера ты перед ним милашку строишь.

— Может, я просто и так миленькая?

— Прекращай давай.

Да что я такого сделала? Цветы были свежими и красивыми, так что я перекинулась парой фраз и вежливо улыбнулась — вот и всё. То ли в ванной какие-то геопатогенные зоны, то ли собачья натура взяла верх, но он опять принялся гавкать. Бросив напоследок очередной бред в духе: «Это не значит, что можно строить глазки знакомым мудакам, так что веди себя прилично», он отвел меня обратно к койке и с грохотом захлопнул дверь, ведущую в приемную. Уж не знаю, какая именно кнопка запустила в нем этот припадок, но, видимо, быть красивой — это тяжкий грех, поэтому мне, такой красивой, оставалось лишь смириться.

То ли мне показалось, но после этого инцидента поток посетителей резко иссяк. Сюда заглядывал лишь Миллер. Он всегда плотно прикрывал за собой дверь, но звукоизоляция в палате оставляла желать лучшего, поэтому я навострила уши и подслушивала их разговоры.

Если вкратце, новости заключались в следующем: местонахождение четверых бандитов, остававшихся в подвале до самого конца, так и не удалось установить. И этот факт давал богатую пищу для размышлений. Оставим в покое троих рядовых, но то, что здоровяк с простреленными руками, которому явно не так-то просто передвигаться, тоже бесследно исчез, казалось крайне подозрительным. К тому же, учитывая специфику этого мира, на данном этапе поиски уже вполне можно было сворачивать. А маниакальное желание Тео во что бы то ни стало выследить их до самого конца и вовсе не поддавалось логике. Тут что, ачивки за полное уничтожение банд выдают?

А потом предсказание Тео сбылось. Пока он, погруженный в дела, курсировал между диваном в палате и приемной, я, не сводя с него настороженного взгляда, ворочалась без сна и в конце концов всё же забылась тревожной дремой. И в ту же ночь у меня резко подскочила температура.

Глаза пылали огнем, всё тело ныло так, словно по нему прошлось стадо слонов, а сверху еще и навалился жуткий озноб. Я то проваливалась в сон, то выныривала из него, и каждый раз картина перед глазами менялась: в один момент я проснулась от того, что кольнуло руку, и увидела медсестру, ставящую капельницу, а в другой — Тео, нагло стягивающего с меня одеяло.

— Мне холодно.

— Знаю, но ничего не поделаешь. Терпи.

— Да как такой холод можно терпеть.

— Температуру собьем, и холодно не будет.

— Помогите…

— Не умрешь, красавица.

— Держите вора. Тут вор одеял!..

— С ума сойти.

Сколько бы я ни умоляла, одеяло он так и не вернул. Меня колотило от холода и ломоты в теле, и то, что у меня в таком состоянии еще и отобрали одеяло, показалось настолько вопиющей несправедливостью, что из глаз сами собой брызнули слезы.

— Плачешь, что ли?

— Да! Забирай себе это чертово одеяло. Ублюдок.

Выпалив первое, что пришло в голову, я уткнулась лицом в подушку и горько разрыдалась.

— Вы же ее так до ручки доведете. Давайте сюда одеяло, — раздался тихий вздох, и поверх моего сжавшегося в комочек тела опустилось толстое одеяло.

— Послушайте, одеяло необходимо убрать. Температура не должна подниматься еще выше…

Кажется, это был голос медсестры. Тео тоже что-то ответил, но слов я уже не разобрала.

Одеяло-то я отвоевала, но озноб отступать не собирался. Более того, с каждой минутой становилось только хуже: мне казалось, что если сейчас выйти голышом в самый центр Антарктиды, и то будет теплее. А как же тюлени? У них даже шерсти нормальной нет, как они вообще выживают в такой холодине? Природа так жестока. Бедные тюленчики, как же мне их жаль.

— У тюленей есть шерсть. Хватит бормотать, давай спи.

Я была уверена, что произнесла это лишь мысленно, но Тео ответил так, будто и впрямь прочел мои мысли. Он теперь еще и телепатией овладел? Бедная скумбрия, ей, наверное, тоже дико холодно. До какой же степени она замерзла, раз у нее аж спинка посинела? А я, ничего не подозревая, уплетала ее за обе щеки. Но что поделать, если она такая вкусная.

Раздался тихий смех. Затем он похлопал меня по спине и сказал, что завтра купит мне столько рыбы, сколько захочу, лишь бы я поскорее уснула. И почему-то в этот момент мне вспомнился папа, отчего накатила новая волна грусти. В детстве, когда мама крепко меня отчитывала, а я обиженно хлюпала носом, папа точно так же, как эта рука сейчас, гладил меня по спине и тихонько шептал слова утешения.

«Мама ведь добра тебе желает. Вот посмотри на папу. Меня мама каждый день ругает, правда? Если не будешь слушаться сейчас, то вырастешь и будешь получать нагоняй, прямо как я».

«Ага! Я ни за что не буду жить как ты!»

Стоило мне вспомнить тоскливое лицо папы в тот момент, как едва высохшие слезы снова хлынули из глаз. Наверное, самый несчастный в этом мире — никакой не тюлень и не скумбрия, а мой папочка. Кому он теперь будет изливать душу по пьяни? Кому пожалуется, когда мама в очередной раз устроит разнос? Старшая сестра у нас та еще стерва, а братья — оболтусы без царя в голове. Правда, и папа тоже совершенно не умеет считывать атмосферу.

Если подумать, последнее воспоминание о нем тоже было не из приятных. Оправдываясь тем, что за день меня все доконали и я жутко устала, я сорвалась на отца, когда тот, радостный и слегка выпивший, заглянул ко мне в комнату, чтобы чем-то похвастаться.

«Пап. Ты рассказываешь это уже в четвертый раз. Я спать хочу, давай закругляться, а? И перегаром на всю комнату несет. Иди уже, умойся и ложись».

Спина отца, который неловко улыбнулся и прикрыл за собой дверь, превратилась в острый шип, раз за разом вонзающийся в мое сердце. Правду говорят: неблагодарное это дело — детей растить. Я-то в детстве вообще не затыкалась и вечно путалась под ногами, так неужели было так сложно выслушать его какие-то жалкие четыре раза? Хотя четыре раза — это и правда перебор. Если бы я его не выпроводила, он бы мне до самого утра байки травил. Папа ведь совершенно не умеет читать атмосферу.

— Хнык, папа…

Как бы я ни пыталась себя оправдать, глубоко засевшее чувство вины никуда не уходило, и я, зовя папу, рыдала в голос, словно маленький ребенок.

— О, теперь уже папа?

Даже в горячечном бреду и с помутневшим рассудком я отчетливо услышала этот голос, полный упрека, словно он поражался тому, какую еще дичь я могу вытворить. Вскоре в палате стало шумно: кто-то перешептывался про жаропонижающие, воспаление и снотворное. К моему пылающему лбу прикоснулось что-то прохладное. А спустя мгновение, ощутив нечто куда более широкое, твердое и уютное, чем папины объятия, я провалилась в сон.

Когда я снова открыла глаза, сжигавший меня жар уже отступил, а в голове прояснилось, чего нельзя было сказать о состоянии души. Встретить утро в объятиях чужого мужчины само по себе было огромным потрясением, но когда в памяти одна за другой начали всплывать подробности моего ночного позора, из груди вырвался тяжелый стон.