Нет, возможно, притворяться и дальше стало совсем уж сложно. Это случилось сразу после того, как я, быстро учась на своих ошибках, проявила навязчивую заботу: мелко нарезала стейк и поставила тарелку перед ним.

— Ой, не слишком мелко?

Каждый раз, когда мы ели стейк, он делал то же самое, но, испытав это на себе, он, похоже, не на шутку оскорбился. Взгляд, которым он смотрел на меня, не предвещал ничего хорошего. Нарезал бы ты мясо кусками покрупнее, я бы до такого не дошла. Но ты не проявил к мясу должного уважения.

— Простите. Вы сегодня тоже тяжело потрудились, вот я и порезала помельче, чтобы вам пришлось меньше жевать и можно было сразу глотать. Но мясо ведь должно жеваться, правда? В следующий раз постараюсь нарезать чуть крупнее.

Он не произнес ни слова, лишь пристально смотрел на меня. Проведя языком по внутренней стороне щеки, он недоверчиво усмехнулся. Но на этом всё. Если не считать тихой классической музыки из колонок и редкого звона посуды, за столом повисла тишина. Когда его колючий взгляд в очередной раз останавливался на мне, я тоже смотрела на него в упор и широко улыбалась. От этого его глаза сужались. Нахмурившись, он окинул меня таким взглядом, словно думал: «Она что, съела что-то не то?», а затем начал постукивать кончиками пальцев по столу. Похоже на привычку. Но, как и подобает извращенцу, даже ритм его постукиваний был медленным и выверенным.

— Как же у вас такие красивые руки?

Я ляпнула это, просто чтобы нарушить молчание, но руки у него и впрямь были красивыми — похоже, в этом человеке прекрасно всё, кроме души. Кожа белая и гладкая, а проступающие тёмно-синие вены и выступающие костяшки странным образом будоражили фантазию. Когда я невольно сглотнула, он резко перевернул руку ладонью вверх.

Я впервые видела его ладонь так близко. В отличие от тыльной стороны, она вовсе не была красивой — вся покрыта грубыми мозолями и испещрена мелкими и крупными шрамами. А папа всегда говорил, что мозоли — это плоды тяжелого труда.

А он, оказывается, пашет как проклятый. Судя по внешности, казалось, что ему всё дается легко и без усилий, но на деле он, похоже, много трудился.

Стоило мне проникнуться решимостью так же усердно постараться, чтобы отвязаться от этого трудолюбивого психа и во что бы то ни стало вернуться домой, как он вдруг подал голос:

— Телефон.

Он кивнул на мой мобильный. Я, будучи во всеоружии именно к такому повороту событий, уверенно протянула ему аппарат со словами: «Держите». Моя покорность явно показалась ему подозрительной, и его изящные брови изогнулись. Он перерыл всё: историю звонков, сообщения, галерею, и даже ленту в соцсетях и историю браузера. Смысл его свирепого взгляда читался безошибочно: «Только попадись мне».

Ищи-ищи, хоть до посинения. Ни черта ты там не найдешь.

Я ждала, сияя гордостью, словно отличница, сделавшая домашнее задание. Не найдя ни единой зацепки, он с досадой потер переносицу. Когда человека давят и притесняют, он не перестает делать то, что ему запрещают — он просто уходит в тень, действуя еще хитрее и упорнее. Такова уж человеческая природа. Если присмотреться, в Тео есть какая-то наивность.

— Забавно.

Нервно отбросив телефон, он сардонически усмехнулся.

— А по-моему, вам совсем не весело… Я что-то сделала не так? Или вам что-то не нравится?

На этом этапе любой другой спросил бы, что я задумала, но он промолчал. Вскоре сквозь непроницаемое выражение лица проступила лёгкая улыбка, а на гладких щеках появились ямочки.

— Нет. Мне всё нравится.

Неоднозначная реакция. Ему нравится содержимое телефона? Или мое изменившееся поведение? Или на самом деле не нравится, но он притворяется? Я ни в чем не была уверена, но нацепила на лицо максимально восторженное выражение и улыбнулась в ответ.

Как только к нему вернулась улыбка, за столом воцарился мир. Мы поужинали, болтая о всякой ерунде, и я превратилась в фанатичку похлеще Гувера, превознося его до небес. Доброе слово и кошке приятно, а Тео от него ещё и улыбается. Красивый, роскошный, обожаю, аж голова кружится. Чем больше я сыпала комплиментами, тем шире становилась его улыбка, и на следующий день, и через день всё повторялось по тому же сценарию.

Я атаковала его признаниями вслух, якобы разговаривая сама с собой, иногда «случайно» скребла по микрофону, звонила строго по расписанию, а по вечерам мы, как ни в чем не бывало, встречались и проводили время вместе. В какой-то момент он стал всё больше помалкивать, перестал отпускать пошлые шуточки, и любые прикосновения без моего согласия сошли на нет.

— Почему вы сегодня не приедете?

— Занят. А что?

И вот однажды Тео, который каждый вечер после работы заявлялся ко мне домой, не пришел, даже не предупредив.

— Мы сможем сегодня увидеться?

— Посмотрим.

— Если вы так заняты, я сама подъеду к вашему офису.

— Как пойдёт.

— Вы поели?

— Еще нет. Есть что-то еще?

— Конечно, у меня столько всего!

— Чего.

— Я соскучилась.

— Терпи.

Голос в трубке звучал откровенно грубо.

Сердце у меня так и зашлось от возбуждения, что я беззвучно возликовала. Его холодность, конечно, раздражала — он словно напрочь забыл, как сам донимал меня, — но всё шло четко по плану, и это не могло не радовать. Какой выдающийся кусок мусора.

— Если я не звоню первой, он вообще не звонит! Представляете, ни разу. О, точно. Он уже давно даже не предлагает встретиться! Я так довольна.

По мере того как его чувства остывали, моя свобода росла. Теперь, вместо того чтобы переписываться в библиотеке или шептаться по углам книжных магазинов, мы выбрались аж в торговый центр. Конечно, нам по-прежнему нельзя было собираться всем втроём: пока мы с Адамом разговаривали, Гувер или кто-то из нас должен был стоять в карауле вдалеке с моим телефоном, но жизнь явно налаживалась.

Были и свои правила. Нужно держаться достаточно далеко, чтобы не было слышно разговора, но и не слишком, чтобы успеть среагировать на внезапный звонок-проверку. Сейчас на посту был Гувер. Пока мы с Адамом вели тайные переговоры по разные стороны вешалки с одеждой, Гувер сидел на диване возле магазина и бдительно следил за моим мобильником.

— Что за пораженческие речи! Рано расслабляться. Нам нельзя останавливаться на достигнутом, нужно вбить последний гвоздь. Решающий удар, от которого его просто передернет.

— Решающий удар? Это какой же?

— Дайте подумать… Хм-м, видимо, из-за затянувшейся борьбы с рефлюксным эзофагитом я в последнее время совсем перестал следить за модой, вот вдохновение и покинуло меня.

Адам задумчиво потер подбородок и принялся перебирать одежду на вешалке. Вскоре он извлек на свет божий футболку с пестрым, режущим глаз радужным узором.

— У меня довольно выразительные черты лица, так что подобные принты мне очень к лицу. Думаю, надень я эту вещь, меня бы тут же озарила гениальная идея… Но нет, забудьте. Как я могу просить о такой роскоши, если даже собственный желудок не смог уберечь от эзофагита?

Это был прозрачный намёк: купи мне её. То-то я думаю, чего это он забраковал парк и так настойчиво зазывал меня в торговый центр.

С самым жалобным выражением лица Адам повертел футболку в руках и пробормотал, явно ожидая, что я услышу: «Для меня это слишком шикарно. Разве что в гроб вместо савана положат». Ну просто слов нет.

Спустив солнцезащитные очки на кончик носа и оглядевшись, я снова посмотрела на Адама и его находку. Футболка, слепящая даже сквозь тёмные стёкла, невооруженным глазом выглядела и вовсе как оружие массового поражения. Это был не просто радужный принт: вся ткань была густо усыпана сверкающими стразами, буквально кричащими о своём существовании. Мне показалось, что если вырубят свет, эта футболка осветит всё вокруг. Но главная проблема крылась в другом.

— Э-э… вообще-то это женский отдел.

Стоило мне неуверенно возразить, как Адам резко стянул очки и пронзил меня осуждающим взглядом.

— Вы мыслите слишком узко. Я глубоко разочарован. При накоплении трёх разочарований вы будете разжалованы в крёстные.

Для справки он добавил, что сейчас счёт уже один-два не в мою пользу, так что я хожу по тонкому льду. Невероятно. К тому же вещь, с которой Адам всё никак не желал расставаться, хоть и была футболкой, но без рукавов и с открытым животом — самый настоящий кроп-топ. Когда и как он собирается это носить? Не знаю, да и знать не хочу.

Поправив очки, я молча подняла руку, подзывая консультанта. Когда сотрудница, обслуживавшая других клиентов, подошла и спросила, не нужна ли нам помощь, губы Адама растянулись в широкой улыбке, обнажив ровные зубы.

— Заверните всё, что здесь висит.

Пока консультанты в спешке собирали вещи, Адам просунул палец под очки и смахнул воображаемую слезу. А затем дрожащим от эмоций голосом произнёс:

— Вы — мой второй отец.

Я отчётливо это видела.

Как нервно забегали глаза у консультантов.