Сквозь шелест ветра, качавшего листву, вплетались влажные, липкие звуки — чмок, чвак, — будто шёл дождь.

Когда ладонь, что нежно поглаживала мне спину поверх одежды, начала пробираться под футболку, я наконец опомнилась, изо всех сил оттолкнула его и отвернула голову. Его губы, потерявшие цель, ткнулись мне в щёку. Пока я переводила сбившееся дыхание, он осыпал поцелуями всё моё лицо, куда попало, а потом, бросив: «Всё разлила. Неряха», — слизнул стёкшую слюну.

— Вы и впрямь сумасшедший.

— Сейчас, пожалуй, и правда есть немного.

Стоило ему так покорно согласиться, как я лишилась слов. Все претензии — да что с вами такое, у вас правда течка, мало вам было причмокивать за едой, так вы и сюда притащились с тем же, — рассыпались в пыль.

— Ты ведь и впрямь многое скрываешь.

В отличие от меня, всё ещё ловившей ртом воздух, голос его лишь чуть осел, а тон оставался прежним — неспешным и расслабленным. Растирая большим пальцем слюну — не разобрать, чью, — он пристально смотрел на мои губы, и ресницы его медленно подрагивали, точно изящный взмах птичьего крыла.

— Может, оттого, что меня вдруг стала очень занимать личная жизнь нашей милой. Раньше мне было насрать, а теперь что-то цепляет.

— …

— Старайся как следует, красавица. Если хочешь и дальше прятать своих настоящих псов, а не этого недотёпу Брэдли, что таскается за тобой хвостом.

Если давешние «псы» означали всех моих знакомых разом, то на этот раз он метил конкретно в Колина.

В другом толковании это означало: раньше ему было всё равно, хакер Адам, мошенник или кто там ещё, но, понаблюдав в последнее время, как тот крутится возле меня, он усомнился в его хакерских способностях и навёл справки. И результатом этих справок оказался Колин. Этот тип и впрямь знает всё на свете.

— Ой, да, да. А как же. Раз уж вы заполучили на меня такой убойный компромат, мне, конечно, придётся стараться. Да. Буду стараться изо всех сил.

И мышь, загнанная в угол, кусает кошку. Терпеть его выходки можно раз-другой, но он чуть что — давил мне на больное, поминая безопасность близких, и от подкатившей злости слова выходили не самые любезные. То ли оттого, что в последнее время я общаюсь только с Тео и заразилась его поганым нравом, но, хоть и знала, что надо сдерживаться, всё равно срывалась на колкости.

— Нет, правда, чем больше думаю, тем более странный вы человек. Да что с вами вообще такое?

— Что опять.

— Не «что опять». Вам не понравилось, что я сказала, мол, у меня много тайн, и потому вы шантажируете меня чужими жизнями. Разве не так?

— А это ты, гляжу, понимаешь. Умница.

— У каждого есть то, о чём не хочется говорить. Похоже, у стоящего передо мной психа тоже такое есть, но я ведь не выпытываю.

— Нет у меня такого.

— Есть.

— Что, например — что отец бабник, а мать шлюха?

— …

Его семейная история, которую я услышала так внезапно, оказалась куда тяжелее, чем я предполагала. Нутро, минуту назад кипевшее, как вулкан с расплавленной лавой, стремительно заледенело, и сердце, и взгляд сами собой склонились в безмолвии.

Мне подумалось: возможно, изъяны его натуры не врождённые, а приобретённые. То-то. А я-то всё дивилась: для барского сынка у него больно уж грубые руки, грубая речь, и слишком много шрамов по всему телу.

Так он и правда поднялся с самого дна. Вот оно как. А я-то и не знала.

Только теперь я поняла. И то, что он до крайности избегал отношений с женщинами, и то, что — для девственника тревога была, прямо скажем, чрезмерной — он первым делом сделал операцию, чтобы не жить, как его отец.

Кое-что по-прежнему оставалось загадкой. Историю о хранимой девственности я поняла, но вот что именно во мне его так зацепило, что он устраивает все эти сцены, — оставался последний вопрос.

Однако по настроению было не время задавать такие вопросы, и я лишь возилась пальцами и беззвучно шевелила губами, а он легко приподнял мне подбородок, поднимая мой вперившийся в землю взгляд.

— Что, моё прошлое ещё гаже, чем ты думала, и оттого тебе не по душе?

Манеры говорить у него поганые, но сам он держался спокойно. Это была не уловка, чтобы выманить меня притворным великодушием, — он казался безразличным, словно какую бы реакцию я ни выказала и какой бы ответ ни дала, он лишь отмахнётся со смехом. Нет — похоже, он и вовсе не собирался выслушивать ответ. Так и есть. Изогнув губы не то в улыбке, не то нет, он бросил: «Сейчас ливанёт. Пошли», — взял меня за руку и зашагал.

Видно, напоённый влагой ветер осел и на сердце — оно отяжелело, как промокшая вата. В голове крутились и слова Гувера о том, что в детстве он, верно, был очень одинок. Я ни о чём таком не слышала и ничего не видела, но мне почему-то живо представились люди, шептавшиеся когда-то о его семейной обстановке.

Отец-бабник и мать-шлюха. Тяжёлая семейная обстановка — это и есть то, что он считал собственным изъяном, и в то же время рана, нанесённая взрослыми.

Я-то нет-нет да и поворчу о своих родных, но ведь не спрашиваю же я у кого-нибудь: «Папаша у меня несносный, мать — самодурка. Старшая сестра — эгоистка, кроме себя никого не видит, а младшие — просто чокнутые. Ну как? Гадко?».

Возможно, и то, что он так наглухо запрятал свои данные, что к ним и не подобраться, — тоже защитный инстинкт, выросший из всего этого.

— Мне по душе.

Уже сделав шаг следом за его рукой, я наконец, с запозданием, открыла рот. Раз сам Тео ответа от меня не ждёт, то, может, и лучше всего было бы, как он и задумал, сделать вид, что ничего не слышала, и пройти мимо. Но пройти молча было нельзя — это безразличное лицо не давало мне покоя. Сколько же ран, верно, накопилось, прежде чем он научился вот так держаться безразлично, — как мозоли на его ладони.

— По душе? Что.

— Прошлое того, кто стоит передо мной. Если честно, всё остальное мне совсем не по душе. Но прошлое я уважаю. Вам, наверное, пришлось очень постараться.

«Вы выросли хорошим человеком» — этого я не смогла бы сказать даже из вежливости, поэтому только пошевелила губами и тут же сомкнула их.

Уже то, что он не сел на наркотики и не подался в банду, было делом достойным, но обращаться с человеческой жизнью как с придорожным камнем — в этом всё-таки была явная проблема.

— Теперь остаётся только жить по-доброму. Верно?

Вместо так и не произнесённых слов я подбодрила его — мол, впредь будет хорошо, — но он почему-то молчал.

Не лезу ли я не в своё дело. Когда я, смутившись на пустом месте, робко улыбнулась, он наконец отреагировал — глаза его сузились в щёлочки. Какое-то время он буравил меня настойчивым взглядом, словно услышал то, чего слышать не должен был. Потом, отвернувшись, выдохнул короткий смешок и свободной рукой, не той, что держала мою, придавил уголки глаз. На красиво изогнувшихся уголках губ расцвели ямочки. А я знаю, что означает эта перемена. Она означает, что он без ума от счастья.

В другой раз я бы поцокала языком — мол, ишь, доволен, — но сегодня всё было иначе. Похоже, он был тронут впервые услышанной похвалой, и от этого на душе у меня сделалось как-то смутно и тревожно.

— Охренеть как засадить хочется, правда.

Вот же. Едва наладившаяся, размякшая атмосфера разлетелась вдребезги.

Когда я яростно стряхнула сплетённые с моими пальцы и попятилась, он прилип ко мне с протяжным «Чего-о». Конец слова он так растянул, что вышло почти «чего-о-о».

— Нет, ну правда, да что с человеком такое? У вас что, какая-то болезнь, если нормально не скажете?

— А что значит нормально.

— Есть же слова для таких моментов. Что будете стараться жить по-доброму, или просто отшутитесь, что-нибудь такое.

— А куда уж добрее-то.

— О чём вы. Стоящий передо мной человек ни разу в жизни не был добрым.

— Да ну. Ты ныла, что у тебя там распухло, и я ведь стерпел, не засадил, поте…

— Рот, рот!

Я поспешно зажала ему рот и заозиралась. По-прежнему был лишь шелест ветра, ни единого человеческого присутствия. Несчастье в несчастье — да повезло. Хихикнув, словно ему в радость даже моя брезгливая реакция, он накрыл своей ладонью мою, зажимавшую ему рот.

— Всё хорошо, но миленькие штучки делай только для меня. Будешь так заигрывать ещё с кем-то — у меня глаза на лоб полезут.

— А что — может, запретите мне вообще говорить вне дома.

— Хочешь?

— Нет.

— Вот видишь. Говорю же, я добрый.

Терпеть не могу себя за то, что нечем возразить. Но ляпни я что-нибудь сгоряча — неизвестно, к чему он придерётся, поэтому я выбрала трусливое молчание.

О чём-то задумавшись, Тео тоже не заговаривал. Когда мы, миновав зловещую аллею, дошли до паркового фонтана, он нарушил тишину неожиданными словами.

— Контракт всё-таки лучше составить.

— Что?.. С чего вдруг?

— А разве ты не хотела его составить?

Замятый вчера разговор снова всплыл на поверхность. Если подумать, он будто говорит только то, что хочет сам, но при этом помнит всё, что говорю я, — а беда в том, что пускает это в ход только когда ему самому удобно. Не понимая, что он на этот раз затевает, я сощурилась и пристально на него уставилась, — а он, искоса меня оглядев, усмехнулся.

— Сделай глазки покрасивее. Заводит.

— Хоть красивые, хоть какие — вас всё равно заведёт.

— Подросла наша милая.

— Так с чего вдруг контракт?

— Ты же любишь контракты.

— Не то чтобы люблю, просто это минимальная мера предосторожности.

Он не ответил. Лишь едва заметно изогнул уголок губ — мол, ну-ну.

— Так что. Будешь составлять или нет.

— Минутку. Дайте подумать.

Меня терзали сомнения. Если только обойдётся без пунктов, смахивающих, как в прошлый раз, на рабский договор, составить его было бы не лишним. Но намерения, с которыми он вдруг заговорил о контракте, казались подозрительными, и согласие на язык не шло.

— Не хочешь — как хочешь.

Он прекрасно знал, как развязать мне язык. От одной этой брошенной вскользь равнодушной фразы маятник, метавшийся туда-сюда, не находя опоры, окончательно качнулся в одну сторону.

— Нет, не против. Составлю.

Тео, беззвучно усмехнувшийся, словно заранее предвидел мою реакцию, вместо ответа крепко стиснул сплетённые с моими пальцы.