Пункт назначения — западное побережье. Купив у уличного торговца широкополую шляпу и сувенирную рубашку с пальмами, я снова направилась в общественный туалет. Переодевание номер два.

Потом я ещё поколесила по разным концам города и переоделась в общей сложности пять раз. Чем больше путаницы для погони, тем лучше для меня.

Обогнув половину города, я добралась до конечной цели — порта. Я слонялась возле пришвартованного грузового судна и прикидывала, куда оно направляется и как обработать кого-нибудь из команды, чтобы напроситься в попутчики, — как вдруг кто-то крепко схватил меня за плечо.

— Это ты, что ли, новый матрос?

Я наткнулась на неожиданное препятствие. С внешностью я кое-как разобралась, но оставался голос.

— Ну что. Не матрос, что ли?

— Кхм, кхе-кхе. Он самый.

Но нетерпеливый аджосси не дал мне времени на раздумья. Прокашлявшись и прочистив горло, я прижала подбородок к шее и сказала как можно более низким голосом.

— С виду-то ты совсем хлюпик, а глотка мужская, что надо. Ну, залезай давай.

Аджосси — со смуглой, цвета спелого финика кожей и обаятельной растрёпанной бородой — громко расхохотался и подтолкнул меня в спину. И прибавил похвалу: раз глотка хорошая, значит, и работник выйдет отменный.

— Я вчера перебрал, память отшибло — а куда мы, бишь, идём?

— В Аль-Джихару.

То, что это именно Аль-Джихара, мне совсем не нравилось, но выбора не было. Я кивнула и устало побрела вверх по трапу, как вдруг аджосси, зажав в зубах сигарету, окликнул меня: «Погоди-ка».

На воре и шапка горит — я заранее перепугалась, но, изо всех сил изобразив беспечность, обернулась к аджосси, а он, выпуская сизый дым, окинул меня недовольным взглядом.

— Никакого нынче у молодёжи воспитания. Уходишь, даже не представившись? Ну-ка, как звать-то.

— Леонардо...

Аджосси фыркнул так, будто у него дух перехватило от возмущения. И смысл вперённого в меня взгляда был яснее ясного. Несёт же чёрт-те что.

— Будешь Дональдом. Дональд — самое то.

Видно, моё имя ему до того не приглянулось, что он, не церемонясь, окрестил меня заново.

— Да. Я Дональд.

Стоило мне покорно кивнуть, как аджосси расплылся в довольной ухмылке. Я отвесила поклон и поднялась на борт. Столкнуться с другими матросами было бы некстати, так что я задумала до самого прибытия отсиживаться где-нибудь в укрытии.

Залезть в контейнер, погруженный на корме, тоже неплохо, но если кто запрёт его снаружи на засов — пиши пропало. А прятаться в каюте — слишком рискованно.

Озираясь по сторонам, как мышь, удирающая с украденным сыром, я сновала по коридорам и в конце концов забилась в кладовую на первом ярусе.

Метила я не в кладовую — просто послышались чьи-то шаги, я второпях распахнула первую попавшуюся дверь и нырнула внутрь, а оказалось — кладовая. Право слово, повезло.

Я устроилась в мёртвой зоне, как можно дальше от входа. Забилась в угол, а на случай, если кто появится, прикинула: можно тихонько шмыгнуть за стеллаж или спрятаться в коробке, — и потому подтащила поближе несколько больших ящиков и чуть приоткрыла на них крышки.

* * *

И до чего же мне везло. Судно давно отчалило, а не появилось даже муравья.

Ни окна, ни часов — который час, взошла ли уже луна, далеко ли мы отплыли, — ничего не понять; и хотя положение было беспросветное, на душе, как ни глупо, было легко и радостно, точно я выбралась на пикник.

Переодевшись в третий раз и умяв снеки, купленные в магазинчике, я почувствовала, как тяжелеют веки. Прислонившись головой к стене, я долго клевала носом.

— Вот ведь чудно́.

Дверь кладовой резко распахнулась, и кто-то вошёл.

Сквозь приоткрытую дверь хлынул яркий свет из коридора, и теней было даже две.

Раскаявшись в том, что только что, при всём своём положении тайной зайцовки, беспечно радовалась жизни, я осторожно прижала к себе рюкзак, привстала на цыпочки и спряталась за стеллажом.

— Чудно́ — это как?

— Дональда не видал? Всё судно обшарил, как блох ищут, — а его нигде нет.

А, это аджосси.

Расслабляться было рано, но мысль, что это всё лучше незнакомца, заставила меня украдкой выдохнуть — и в тот же миг вспыхнула лампа, и сумрачная кладовая осветилась.

— О чём это ты. Какой Дональд?

— Как там его по-настоящему звали-то. Неважно, нёс какую-то чушь, вот я и придумал ему славное имечко.

— Совершенно не пойму, о чём ты толкуешь. Кому это ты придумал имя?

— Как кому. Матросу, что сегодня к нам пришёл.

— Но матрос, что должен был сегодня выйти, передал, что у него возникли обстоятельства и он не явится?.. Ты с кем это виделся?

— А?..

Повисла зябкая тишина. Они долго молча стояли друг против друга, потом зашептались — мол, тут сам чёрт ногу сломит, уж не привидение ли ты, часом, видал, — и шумно затопали прочь из кладовой. Бросив напоследок: «А и правда, в этой кладовой многим уж призраки мерещились».

Поневоле обратившись в привидение, я почесала затылок и вернулась обратно в угол.

Сидя в потёмках кладовой, я могла заниматься разве что праздными мыслями, и аджосси — с лицом цвета спелого финика и комплекцией разбойника, а при этом боящийся призраков, — показался мне даже немного милым.

А ведь есть кое-кто пострашнее любого призрака. Аджосси, в отличие от своего вида, оказался, похоже, человеком простодушным.

То ли из-за переполоха с призраком, но, пока я, изнывая от скуки, то проваливалась в дрёму, то просыпалась, в кладовую больше никто не заглядывал. Поза, в которой я сидела на корточках, обхватив колени, мало-помалу расползалась, и, когда я уже полулежала, дверь снова резко распахнулась.

— Т-тут кладовая.

На этом судне что, других матросов, кроме аджосси, и нет?

И снова голос аджосси. Видно, он всё ещё боялся призраков — окончания слов дрожали. Я, расслабившись, неторопливо приподнялась, и тут другой голос пригвоздил меня к месту.

— Ищите.

Это был Тео.

То-то голос так сильно дрожал.

Как ни бойся призраков, взрослый мужчина не станет так трястись. Всё-таки Тео страшнее любого призрака.

— Обыщите всё до последнего угла.

Я оказалась на волосок от верного провала. Голос, добавивший «обыщите всё», был полон холода. Стужа, от которой блёкла духота в кладовой без всякого кондиционера, поднялась от кончиков пальцев на ногах и обвила всё тело.

Топ-топ. Множество шагов всё приближалось. Сколько их, я даже не догадывалась. А значит, времени на раздумья не было.

Закусив пересохшие губы, я мигом юркнула в ящик и захлопнула крышку. А потом, стараясь не издать ни звука, зарылась в груду одежды, набитую в ящик доверху.

Шорох — обыскивали стеллажи, проверяли другие ящики — выматывал всю душу.

Сердце колотилось так, что вот-вот выскочит, воздуха не хватало, и дыхание само собой делалось хриплым; зажав рот ладонью, я дышала неглубоко и протяжно и уговаривала саму себя.

Погоня подобралась вплотную. За краткий миг в голове пронеслось что только можно.

Может, выйти прямо сейчас — и есть лучший выбор. Конечно, мне хотелось бы продержаться как можно дольше, но это всего лишь моё желание. Реальность не так уступчива.

Я думала об этом ещё с тех пор, как вышла из дома. Продержусь месяц, продержусь два — и любовь Тео мало-помалу остынет, и мы навсегда станем друг другу чужими; но первый месяц и будет самым тяжким рубежом.

То есть даже в тот момент я ещё не знала реальности. Не продержаться и дня — а я-то размечталась о целом месяце. Дура я была.

А раз уж меня всё равно поймают, то, может, не так уж плохо самой откинуть крышку и явить ему свой нелепый вид — пририсованные фломастером усы и подложенные в плечи носки. Ну как, справишься и с такой, паясничающей мной?

Следом я представила реакцию Тео. К прискорбию, мне привиделось, как он, усмехнувшись — «А это что ещё за хреновы усы? Сама нарисовала, красавица?» — тут же расплывётся от удовольствия: «До чего же ты, блядь, милая». Воображение опиралось на опыт, так что вероятность, что всё так и выйдет, была крайне велика. Мне бы быть чуть менее милой. Велика моя вина.

Пока я, не в силах ни на что решиться, терзалась, крышка ящика, в котором я пряталась, наконец откинулась.

Стоило отбросить кое-как наваленную сверху одежду — и меня тут же обнаружат; всё тело затряслось мелкой дрожью, словно от вибрации. Съёжившаяся в комок душа обратилась в острую колючку и принялась нещадно ворошить нутро, и меня вдруг прорвало раздражением. Я впервые узнала, что от сильного напряжения человек начинает злиться.

Раздражение, тревога, ярость, напряжение, страх.

Венцом всех этих чувств был порыв. Вдобавок дышать стало нечем, дальше терпеть было невозможно, и я заново осознала, до чего безнравственный обычай — погребать живых вместе с покойником [1]. Дойдя до предела, я уже было решилась вылезти — и тут…

[1] здесь говорится о Сунджане (순장) — древний обычай погребать живых слуг вместе с умершим господином.

— Судно вон какое большое — да станет ли кто прятаться в этакой дыре? Там же вонь жуткая.

Внезапно вмешавшийся аджосси добавил: «В прошлый раз новичка так укачало, что он испортил всю одежду и простыни, вот я их сюда и собрал. Опять выбросить забыл», — и рука, ворошившая ткань, дрогнула. А потом тихо опустила крышку.

Преодолев очередной рубеж, я облегчённо выдохнула и недоумённо склонила голову. То ли от сильного напряжения я перестала различать запахи, но никакой блевотиной тут и не пахло — только характерным маслянистым духом новой одежды.

— Что случилось? Кто-то пробрался на судно?

В этот миг раздался новый голос.

— Вы капитан?

На сей раз голос был странно знакомым — я предположила, что это Миллер.

— Да, это я. Кого вы разыскиваете в такой час ночи?

— Мы ищем пропавшего человека.

Капитан коротко цокнул языком и хмыкнул: «Хе-хе». Видно, искать пропавшего посреди моря казалось ему полнейшей нелепицей. Тогда Миллер пояснил, что в последний раз пропавшую видели в порту, а как раз тогда это судно вышло в море. Но для капитана, которому и в голову не могло прийти, что я тайком пробралась на борт, это звучало как полная бессмыслица.