— Нет.
— Тогда зачем?
— Расшевелить тебя хотел. Думал, увидишь, как я без тебя раскис, — может, и сжалишься.
— …
— А ты, оказывается, даже не думала меня жалеть.
Это можно было понять так: я знала, что он ездит по больницам, и нарочно делала вид, будто не знаю. Честно говоря, не столкнись мы снова на «Валиосо», я и дальше собиралась притворяться, что мне ничего не известно, — так что и возразить было нечем. Вместо этого я спросила о другом.
— Значит, снотворное вы больше не принимаете?
— Теперь, наверное, нет.
Голос, расслабленный и томный, как заходящая луна, звучал почти умиротворённо, но мне стало не по себе при мысли, какими глубокими и одинокими были его ночи, пока он не обрёл этот покой. Так же, как делает его левая рука, я протянула свою и легонько откинула с его лба растрепавшиеся пряди — и алые губы изогнулись молодым месяцем.
— Не то. Другое.
— Что другое?
— Чтобы я оправдывался, ты должна ревновать.
— Так вы и это нарочно подстроили?
— Что — это?
— То, что встречались с женщинами на стороне.
— И что?
— …Что «и что»?
— Тебе было неприятно, что я с ними виделся?
Помедлив, я кивнула. На самом деле я ничуть не ревновала и считала, что мне всё равно, с кем и чем занимается Тео теперь, когда между нами всё кончено, — но по обстановке так говорить было нельзя. Казалось, на мерцающие, как гладь тихого озера под лунным светом, зрачки вот-вот обрушится свирепый вал.
Сам напросился — и сам же выпрашивает поклоны. Тео допытывался дотошно: насколько неприятно, что было неприятнее всего, когда я узнала и зачем притворялась, будто всё нипочём. А я, бегая глазами, выдавала ему ответы, какие он хотел слышать. Очень неприятно. Просто всё неприятно. Вы же такой известный. Отовсюду наслушалась. А как тут притворяться, что всё нипочём. Может, мне тоже бокал разбить?
По красивому лицу разлилась улыбка — тёплая и слепящая, как утреннее солнце. Глядя на собравшиеся в полукружья глаза, на изогнутые ещё сильнее губы и на ямочки, что всегда появлялись у Тео в хорошем настроении, я и сама невольно улыбнулась. Неужели так радостно?
— Эх, записать бы.
— Что там записывать.
— Ты всего милее, когда с надутым видом строишь из себя ревнивицу.
Было такое чувство, что меня дурачат. И сказано это, похоже, не только про сегодняшнее. Кажется, он вспоминал то время, когда я разыгрывала влюблённую женщину, чтобы от него отделаться.
Воспоминание было постыдным, и лицо само собой скривилось. Я насупилась и недовольно уставилась на него, а Тео сжал мне щёки и принялся целовать лицо повсюду. Поза была такая, что голова моя оказалась в плену его длинной крепкой руки, но я боялась, что, если стану мотать головой, перепутается трубка капельницы, и потому смирно ждала, пока уляжется его восторг.
И только когда он принялся прикусывать и облизывать мне губы, словно требуя, чтобы я их разомкнула, я замотала головой и оттолкнула его.
— Не действует.
Над головой рассыпался смешок, похожий на вздох. Тео, упёршись подбородком мне в макушку, притянул меня ещё ближе. А потом, отведя на одну сторону мои длинные распущенные волосы, погладил плечо.
— Поцелуемся?
— Нет. Так зачем вы с ними встречались?
— Залезешь сверху — расскажу.
— Тогда лучше и не слушать.
— Трогать тяжело.
— И не трогайте.
— Хватит ломаться. Так и жизнь укоротишь.
Он и впрямь со страдальческим видом свёл брови и даже вздохнул. Но в отличие от этого жалостливого выражения смысл руки, что скользнула вверх по плечу и теребила теперь моё ухо, был яснее ясного.
— Опять снимете бандаж и зашвырнёте — я этого так не оставлю, честное слово.
Я решительно отвела его руку, полную дурного умысла. Одной ошибки довольно. И не сказать, как мне было неловко давеча, когда я вышла из ванной. Чтобы хоть для виду помыться, я вымыла Тео голову — но и тогда этот бестолковый мужчина выводил меня из себя своими дурацкими речами: дескать, ему давно пора было лечь на больничную койку, дескать, дырку он мне сам вылижет, дескать, рука рукой, а рот в полном порядке.
— Так не оставишь — и что сделаешь. Уйдёшь?
Он спрашивал с улыбкой, но мне почему-то сделалось больно. И всплывшая в голове сцена в ванной, и только что сорвавшаяся с губ чепуха вмиг стёрлись. Раз он так сразу это выпалил — значит, до чего же ему тяжело и тревожно, когда я ухожу, когда меня нет перед глазами.
— Я не про то, что уйду. Раз вы больной, так будьте больным как полагается — думайте только о выздоровлении. Тогда и поправитесь быстрее.
Похоже, он наконец понял. Ответа не последовало, но он не стал ни выклянчивать секс, ни шарить по мне похотливыми руками. Сменилась и тема. Тихонько похлопывая меня по плечу, он начал своё запоздалое оправдание.
Слухи, мол, всего лишь следствие его попустительства, а вовсе не умысел. До «Валиосо» всё было неплохо, а потом, как подумал хорошенько, на душе стало погано.
— У тебя ведь привычка собой завлекать.
— …У меня?
— Дай тебе случай — опять с радостью разденешься. Всё тело напоказ. Так ведь.
Рука на моём плече стиснулась сильнее — будто ему противно даже представить такое. Не знаю уж, в каком платье рисовалась ему я в его воображении, но послышался и скрежет зубов. Возразить хотелось, но я сдержалась и стала слушать дальше.
Салон далеко, а пускать к себе в личное пространство не хотелось, и потому с дизайнерами он встречался возле офиса, — но тогда даже не знал, какие пошли слухи. Через несколько дней он случайно оказался в лифте с одной из сотрудниц, и эта сотрудница, что обычно и глаз на него поднять не смела, вдруг злобно уставилась и с ходу набросилась с упрёками. Как, мол, можно уже встречаться с другими женщинами.
Вот тогда и узнал, сказал он.
— А сама-то ты и ухом не ведёшь. Как тут не обидеться.
— Не то чтобы не вела. Просто я считала, что между нами не те отношения, чтобы вести.
— Больно делаешь.
Он нахмурился и прикусил мне кончик носа. Больно не было, но ощущение было странное, и я дёрнулась, — за что получила выговор: не соблазняй. Горячий стержень, что давно уже упирался мне в живот, слишком настойчиво давал о себе знать, а потому, улучив момент, я снова перевернулась на другой бок, спиной к нему. Он мог бы и попенять — опять, мол, спину показываешь, — но, против ожидания, лишь усмехнулся и ничего не прибавил.
В тот день мы проговорили до глубокой ночи. О покушении он, когда я спросила, только и сказал, что мне необязательно знать, — зато о связи с Ноа ответил без особого нажима.
— Он — внебрачный сын, попавший в семейный реестр, я — внебрачный сын, не попавший.
Такого родства я и представить не могла. Теперь, когда я знала, они и впрямь казались странно похожими, и неприязнь, которую выказывал мне Ноа, тоже сделалась понятна. Так уж устроено с младшими братьями. Своего брата только я и могу поколотить, и пускай он тебе хоть трижды немил, а получит по морде от чужого — на душе всё равно мерзко.
— Так вы братья. А я и не знала…
— А что изменится, если знать.
— Моё отношение изменится.
— С чего это моя зая несёт всякую похабень. Одного хера мало?
— Да нет, что вы… Я не в том смысле. Я к тому, что при следующей встрече буду к нему добрее.
Я-то имела в виду, что душа к нему лежит сильнее именно потому, что он брат Тео. Но Тео приподнялся на локте и, глядя на меня сверху, холодно сверкнул глазами. Когда он перенёс вес на левую руку, под затылком у меня прокатились твёрдо сбитые мышцы.
— А ты, оказывается, ещё и снова встретиться с ним надумала?
— Вы же сами сказали — братья. Так разве хоть раз не встретимся?
— С чего тебе с ним видеться.
— Тогда, выходит, и впрямь лучше не встречаться.
Так, больной, ложитесь.
Неловко растянув губы, я легонько надавила ему на грудь, отстраняя. Поддаваясь нехотя, он всё же не сводил с моего лица свирепого взгляда.
— Будешь шалить — убью.
— Сами ведь не убьёте.
Так точно.
Когда я поняла, что мысль и слова вышли наперекор друг другу, его застывшее, окаменевшее лицо уже разгладилось. Опешив, Тео усмехнулся и по привычке провёл языком по слизистой рта.
— Это да.
И в тот же миг — трык. Раздался звук рвущейся ткани, и фиксирующая повязка, перехватывавшая плечо Тео, поползла вниз.
— Хочу потрогать, а руки нет.
— Вы спя… вы что, совсем спятили?
— Угу. Так что никого больше сюда не пускай. Нельзя ведь, чтоб я спятил ещё сильнее. Так ведь.
Освободившаяся правая рука накрыла мне низ живота.
— Уж лучше всадить тебе в дырку член и сдохнуть вместе, чем смотреть, как ты путаешься с другим ублюдком.
— …
— Так что люби только меня. Усвоила?
Не усвоила. И усваивать не хочу. Я ещё мгновение смотрела на него снизу вверх, онемев от этой дикой сцены, — а потом подскочила, как отпущенная пружина, и вызвала медсестру.
Правая рука его обрела свободу, но платой за свободу стала та самая разлука, которой Тео так панически боялся. Шов разошёлся, и его снова увезли в операционную. Вышел он, против первой операции, очень скоро, но перед операционной я дала себе зарок: с психом надо следить за каждым словом.
