— Вот именно. Нормально тебе или нет — это надо ещё проверить.

Снова вывернув мои слова по-своему, он одним движением стянул с меня тонкие тренировочные штаны. Я инстинктивно сжала ноги, но из-за Тео, восседавшего у меня между ног, и это толком не вышло.

— Глянь, какая прелесть.

Видно, следы, которыми он давеча меня густо усеял, пришлись ему по душе: глаза, разглядывавшие пятнистую кожу, налились жаром.

— Это кто сделал?

Ладонь, неторопливо скользившая от колена к внутренней стороне бедра, тоже была обжигающе горячей.

— Вы.

— Это кто — я.

— Тот, кто… надо мной?

— Не хочешь сегодня спать, гляжу.

— Ра, Раньери! Это Раньери сделал.

— Не то. Имя.

— …

В остальных ситуациях у меня был накопленный опыт, но в постели вчера было впервые, и я не могла прикинуть, до какой степени он спятил. Точнее, по закатившимся глазам было ясно, что спятил он крепко, но вот покорно назвать имя или нет — в этом уверенности не было. Назову — будет беситься и бушевать, не назову — будет мучить, пока не назову.

— Упрямится на пустом месте.

Однако зверь, в которого он обратился, не стал дожидаться даже краткого мига моих колебаний и первым делом расстегнул ремешок часов. Улучив момент, я попятилась было назад, но не успел мой зад коснуться края дивана, как меня поймали за лодыжку и одним рывком стянули вниз.

— Всё забываешь. Говорю же — когда ты убегаешь, заводит ещё сильнее.

Усмехнувшись — мол, ну и ну, — он отшвырнул часы. Под глухой стук — где-то об пол ударились часы — у меня и сердце ёкнуло.

— Мы же договорились не делать…

— Ага. Я и не делаю.

— Тогда то, что вы сейчас делаете, — это что?

— Проверка.

Глаза, смотревшие мне в глаза, понемногу сползали вниз. Взгляд неспешно миновал губы, шею, просторную футболку — и в тот миг, когда он коснулся белья, Тео резко отдёрнул тонкую ткань и сощурился.

— Ик!..

Я в испуге одной рукой отталкивала его руку, а другой прикрывала низ, отбиваясь изо всех сил. Тогда Тео, бросив «расслабься, не засуну» — чушь, в которую и собака не поверит, — убрал мои руки.

— И дырочка у тебя на тебя похожа.

Мне стало любопытно, как это она ухитрилась стать похожей на меня, но слушать подробности почему-то не хотелось — два чувства боролись во мне. Но заткнуть Тео было не в моей власти. «И волос у тебя тут нет. Гладенько. А ты, наверное, и не знаешь, что у тебя тут цвет такой же, как губы. Не видела разве?» — и так далее. Он сыпал одними постыдными словами. Уши вспыхнули жаром, будто на них перекинулся пожар из его зрачков.

— Всё ещё опухла. Бедняжка, как же быть.

Всё ещё чокнутый. Какая мерзость, как же быть. В отличие от сведённых бровей и наигранно-жалостливого голоса улыбка, повисшая в уголках глаз, выдавала глубокое удовлетворение.

Опасно. Это и впрямь опасно.

Опухоль, как он и сказал, и правда осталась, но не настолько, чтобы саднило, даже когда я лежала смирно.

Просто, в отличие от некоторых, у кого похоть бьёт через край, я была существом совершенно обыкновенным, и потому удовольствие, которое не кончалось одним разом, а всё длилось и длилось, то почти угасая, то снова разгораясь, было мне непосильным и страшило меня.

Но извращение — это зараза. Прежде чем оно перекинется и на меня и я сама пущусь в безумство, его надо остановить. Сглотнув сухую слюну, я ухватила Тео за запястье.

— Ми, милый. Милый сделал Райли больно, и у Райли очень-очень болит.

Опущенные ресницы приподнялись, и тягучий взгляд устремился на меня.

Затем кадык колыхнулся, как волна. Точь-в-точь как у хищника перед охотой.

— Райли больно?

Я и не ждала, что его, как Адама с Гувером, начнёт тошнить. Хотела лишь самую малость вправить ему рассудок, давно сложенный и заброшенный куда-то в дальний угол, — но в тот миг, когда наши взгляды сцепились, я поняла. А, да у этого человека и желудок крепкий. Опять всё пропало.

— Кто сделал Райли больно?

— …

— А? Кто сделал больно Райлиной дырочке.

— Псих…

— Красивые слова.

— Я, я виновата. Больше не буду нести чушь.

— Чего ты вдруг о другом. Я разве об этом спрашивал?

Сюсюкать самой и то тяжко, но слушать причитания про Райли из чужих уст было не менее стыдно. Вдобавок, в отличие от меня, корчившейся всем телом и не находившей себе места всякий раз, как он повторял «Райли, Райли», он не выказывал ни малейшего волнения.

— Куда. Нельзя.

Пока обстановка ненадолго разрядилась, я предприняла второй побег, но в тот же миг, как напрягла ноги, была раскрыта. Усмехнувшись — мол, старается, — он ухватил меня под колени и развёл ноги ещё шире. Ик. Втянув воздух, я ухватилась за подол футболки и оттянула его вниз, прикрываясь.

До чего же стыдно и жалко — дальше некуда. Тео, сидевший у меня между ног, расстегнул только часы, а сам от макушки до пят был безупречен и аккуратен, без единой складочки.

То ли из-за повышения, но сегодня на нём был ещё и щегольски повязанный галстук, и это разительно контрастировало со мной, что, как спятившая извращенка, валялась в одной футболке, выставив низ напоказ.

Мне было стыдно. Поэтому, хоть и знала, что без толку, я ещё раз напрягла пальцы ног.

— Говорю же, не трать силы попусту. Не сбежишь.

Не успели мои стопы оттолкнуться от дивана, как план побега был раскрыт.

— Возможности-то у тебя были.

— …

— Поздно теперь.

Похваставшись возможностью, которой и не давал, он подцепил пальцем узел галстука. Несколько движений — и галстук, мигом растрепавшись, упал на пол.

Шурх. Едва я невольно повела глазами на звук, как мне тут же сжали подбородок. Рукой, которой он только что распускал галстук, он ухватил меня за подбородок и с улыбкой бросил: «Засмотрелась?». Сквозь прищур мелькнули глаза — по-прежнему помутневшие.

— И не смотришь, и по имени не зовёшь.

— Нет, погодите…

— Хотел только проверить, как сильно болит, но обидно стало — так не пойдёт.

— Врёте!..

Рука, сжимавшая мой подбородок, медленно отстранилась. Расстегнув одну застёгнутую под самое горло пуговицу, он расслабленно изогнул губы, словно покончил с приготовлениями.

— Ага. Вру.

— Ой, правда не надо. Я не смогу.

— И не сможешь — ничего. Тебе делать ничего и не придётся.

— Как это ничего. То вы говорили — разве сексом занимаются в одиночку!..

— Сексом мы заниматься не будем, милая.

— Что?..

— Дырочка вон как опухла, какой тут секс. А что — ты хочешь?

— …

— Потерпи. Сегодня не засуну.

Спросить, что же он тогда сейчас собрался делать, я не успела. Не было времени. Пока я, опешив, на миг лишилась дара речи, он, словно облизываясь, провёл языком по губам и уткнулся лицом мне между ног.

— Ик, что, что вы дела… хватит, ха-ах!

Чем сильнее я отталкивала его голову и брыкалась, тем яростнее становилось давление, с которым он засасывал кожу. Не понимавший слов, он казался ещё большим психом, чем обычно, а безумие, видно, тоже заразно — я и сама чувствовала, что схожу с ума.

То жадно всасывал, как странник, набредший на оазис в пустыне, то, стоило мне забиться, неспешно водил языком, словно облизывая припрятанную конфету.

Чмок, причмок, чвак. Хлюпающие звуки были полбеды — куда мучительнее был его голос, нет-нет да и прорывавшийся, точно восхищённый возглас.

«Глянь, сколько влаги. Одной твоей водой можно не помереть с голоду. То-то и хорошо. Хватит? Нельзя. Я ведь Райли больно сделал, вот и зализываю».

До чего же он был неотступен: когда я, выплакавшись и вымотавшись, взмолилась — да лучше бы уж засунул, — он, состроив мину, будто умирает от жажды, всё равно ответил: «Потерпи. Сегодня нельзя», — и лизнул влажное лоно. Будто меня пытают, ей-богу. Дыхание перехватывало.

Я подумала: может, станет легче, если назвать его по имени, — и вволю напелась всеми именами и обращениями, какие он любил: Раньери, Теодор, Тео, милый. Но он, с закатившимися глазами, готов был высасывать меня, пока всё внизу не разбухнет, а вот палец так и не вставил.

Под конец я до того разозлилась, что забрыкалась, а потом и пнула его, — но он, усмехнувшись, как при виде детской выходки, перехватил лодыжку, что отталкивала его плечо, и принялся ласково меня уговаривать.

— Ну что ты так. У меня член вот-вот лопнет, а я терплю — так похвалить бы надо. А ты дуешься, разве так годится?

— Отстаньте! С-сука, я уйду. Не буду.

— И куда же ты пойдёшь.

— За дилдо! А что!

— Совсем спятила.

Терпение, прикрытое напускным спокойствием, иссякло ровно на этом. Улыбка, повисшая в уголках глаз, стёрлась без следа, и взгляд, и лицо застыли в зловещей мрачности.

— С чего бы нашей милой такие гадости говорить своим красивым ротиком.

Он грубо взъерошил волосы, словно силясь подавить вскипающее раздражение. Наши чувства явно образуют параллельные прямые, которым не суждено пересечься.

Стоило настроению Тео испортиться, как моё кипевшее нутро притихло. И в тот самый миг, когда я подумала, что исходящий от него холодный ток погасил клокотавший жар, — вжи-и-и-к. Узловатые пальцы расстегнули молнию.

— Будет больно — зови по имени.

Неторопливо проведя ладонью по разгневанному стволу, влажному от липкой жидкости, он поправил позу.

Это ведь я цеплялась к нему — мол, ну вставь же, — но, когда увидела всё это воочию, поняла: что-то пошло не так. Однако раскаяние всегда запаздывает. Сглотнув сухую слюну, я подалась задом назад, но он, словно говоря «не выйдет», ухватил меня за бёдра и одним рывком подтянул вниз.

— Постараюсь, так и быть.

Это был последний наш разговор. Точнее, сказано-то было много чего, но в памяти не осталось ничего.

Он буйствовал, как сорвавшийся с цепи зверь, а я, бешено сотрясаясь, лишь ревела в голос.

Начавшееся на диване действо перетекло на пол гостиной, на стол. Лоно, лоснившееся от моих соков и его слюны, всё было залито мутно-белой спермой.

И мне-то говорил, что у меня много влаги, — у самого её было куда больше. С каждым семяизвержением она хлестала ручьём, будто кран открыли.

Чвак, чвак.

Всякий раз, как зловещий ствол приходил в движение, скопившаяся внутри сперма каплями стекала на пол, — и почему-то это лишь сильнее распаляло его безумство.

Сколько раз я кончила, сколько раз кончил он — считать я была уже не в состоянии. Когда я, ползая на четвереньках, снова была поймана, мне подумалось, что я и впрямь так помру, и я, рыдая в голос, взмолилась, что больше никогда и не вспомню о дилдо.

— Вон ты ещё бодрая. До сих пор о дилдо думаешь.

Не угадала. Я, едва соображая, всё-таки прикидывала, где же у его тормозов поломка, и потому это ляпнула, — но взгляд, допытывающийся так, будто я загуляла с дилдо, был острым.

— Что, мной ты не довольна? Раз я первый, чего-то недостаёт?

— Нет. Довольна до изнеможения.

— Тогда чего ты.

— Я хотела сказать, что хватит уже. Мне правда очень тяжело. Смотрите. Меня всю трясёт, даже когда лежу смирно.

— Хватит — это чтобы дилдо себе натолкать?

Вопреки спёртому, влажному воздуху в комнате и ещё не схлынувшему жару взгляд его был холоден, как стылая зимняя ночь, — холоднее некуда. По обстановке упираться было нельзя, не простит. Тогда полагалось бы прикинуться больной, изобразить слабость, распластаться и ползать ужом, — но то ли силы мои дошли до предела, в голове не было ни единой мысли.

Просто хотелось упасть в обморок. С чувством полной покорности судьбе я бессильно опустила плечи и зарылась в его объятия. С каждым морганием веки тяжелели всё больше.

— Лиса.

Послышалось цоканье языком — мол, ну и ну. Но в отличие от укоризненных слов рука, похлопывавшая меня по спине, была так ласкова, что меня сморило в сон.

Подхватив меня на руки, он направился в ванную. Прямо как у себя дома. Короткое недовольство тут же растворилось, и я провалилась в забытьё.

На следующий день первым же пунктом готового контракта значилось: «В период действия контракта использование дилдо запрещено».