Уж лучше бы он сдал меня сразу, как встретил. И это итог того, что мы целый день таскались вместе, — предательство. А я ведь ему и бургер купила. Гадёныш.

— Я вообще-то тороплюсь, милая.

Это означало, что ему не терпится взяться следом за меня. Тянуть время хотелось как можно дольше, но толку мне с этого никакого. Чем дольше он ждал, тем сильнее потом меня изведёт.

— Мне просто нужен кое-какой реквизит.

— Какой.

— Перманентный маркер.

Его глаза сузились, будто я несу чепуху. Но, видно, ему и впрямь было невтерпеж: не переспрашивая дважды, он вызвал Миллера, и тот появился в конце левого коридора. То есть, не вернись я к нему и пойди прямо, Миллер сцапал бы меня и приволок силком.

Раз Миллер тут, то и на первом этаже, и во дворе мотеля наверняка засели другие, пока не замеченные мной агенты, — а значит, все пути к отступлению перекрыты. Всякий раз, как что-то случается, я убеждаюсь заново: Тео и впрямь упорен и дотошен до мелочей.

Вскоре Миллер вернулся с маркером и протянул его мне, но я покачала головой и вместо этого попросила Миллера сделать мою работу за меня. Когда я попросила нарисовать вокруг рта Брайана круглую бородку, все недоумённо обернулись ко мне. И сам Брайан в первую очередь. Видно, он думал, что я собираюсь его убить: пока Миллер выводил усы вокруг его рта, он лишь ошарашенно пялился на меня — и в итоге схлопотал от Тео: «Глаза, блядь, отведи».

Всё это время я, как обезьяна на ветке, должна была крепко обнимать Тео за талию. Когда Миллер уже собирался уходить, я тоже хотела было потихоньку отлепиться, но Тео зловеще обронил: «Не липнешь?».

* * *

— Для медового месяца, конечно, рановато, но что поделать. Раз ты торопишься — надо подстроиться.

Едва дверь номера захлопнулась, Тео притиснул меня к стене и зловеще проговорил это.

Нет, вообще-то я не тороплюсь.

Дерзкую мысль, по привычке невольно всплывшую, я бережно свернула и отложила. Иначе было нельзя.

Когда мы снова встретились в коридоре, от него веяло холодом, а теперь — палящим жаром, способным меня испепелить. И я знаю, откуда этот жар.

Облизнув пересохшие губы, я украдкой оглядела его. В глаза вдруг бросилось то, чего я раньше не замечала. Например, едва заметные складки на всегда безупречно отглаженной рубашке, пара расстёгнутых пуговиц, кадык, видневшийся в распахнутом вороте. И то, между ног, что назойливо заявляло о своём присутствии.

Меня охватила спешка. Не в том смысле, что он вкладывал в свои слова, но, осознав опасность, я резко занервничала, и меня заколотило от мысли, что надо что-то предпринять. Что делать. Как же быть.

— Нет, это…

Отталкивая его, всё надвигавшегося на меня, я через силу растянула трясущиеся губы в улыбке. В надежде, что в его глазах я покажусь совсем хрупкой и жалкой.

— Зря берёг. Знал бы, что первая брачная ночь будет в этаком сраном мотеле, — не сдерживался бы.

Но до Тео, у которого уже снесло крышу, мои старания не доходили. Он легко отвёл руку, которой я упиралась ему в грудь, и придвинулся ещё ближе.

Сжавшись, я попятилась от него, но отступать было уже некуда. Стоило пяткам коснуться стены, как он вклинил колено мне между ног и обхватил за талию.

— Потерпите… Тогда не придётся проводить первую брачную ночь в сраном мотеле.

— И то верно. Что важного в том, что впервые.

— Важно вообще-то… Очень даже важно.

— Ничего. Буду драть тебя каждый день, так что и думать забудешь про сраный мотель.

— Н-на мне бронежилет.

— Вечно ты забываешь. Говорю же — дважды не пройдёт.

Хмыкнув, он провёл рукой по моей талии. Реакция была не та, что в больничной палате. И «дважды не пройдёт», похоже, означало именно это. Тогда он смилостивился, а сегодня — нет.

— Э, вы разве не при исполнении?

— Угу. Уволюсь и буду твоим мужем.

— …

— Вопросы закончились?

— Но ведь снаружи…

— Нет. Никого.

Верно. По крайней мере, в коридоре точно не было ни Миллера, ни прочих агентов. Едва уладив переполох в коридоре, он первым делом распахнул дверь номера, втолкнул меня внутрь и бросил короткое «Отбой». А потом, не дожидаясь ответа Миллера, с грохотом захлопнул дверь. После чего мне выпала участь прилипнуть, как рисовая лепёшка, к стене у самого входа.

Похоже, Тео, врываясь в Аль-Джихару, явился сюда с твёрдым намерением.

— Место сраное, но звукоизоляция-то такой быть не должна.

— …

— Я тут всех разогнал, чтоб какой-нибудь хрен не встал у кого-то от твоих стонов. Так что постони мне красиво, милая. Я очень зол.

— А, нет, н-нмф!

Стоило мне начать оправдываться — «Нет…» — как Тео набросился.

Будто вознаграждая себя за всё, что так долго сдерживал, он вобрал в себя без остатка и мой язык, и слюну, и даже дыхание.

Если первый поцелуй был жадной трапезой, то сегодняшний — грабежом. Не знающий пощады грабитель не давал мне ни мгновения, даже когда я, задыхаясь, мотала головой.

Не давая ни секунды отвернуться и глубоко вдохнуть, он кусал и сосал мои губы так, словно оторвись он — и случится что-то страшное.

— Х-ха, по-погоди!..

Чувствуя, что вот-вот умру от удушья, я из последних сил отвернула голову, и его потерявшие цель губы, скользнув, коснулись моей щеки.

Поцеловав по очереди разгорячённую щёку и крыло носа, он слизнул уже взмокший подбородок и снова поглотил мои губы.

То ли не было терпения расстёгивать пуговицы одну за другой, но большая ладонь сорвала с меня рубашку. В пространстве, где висели одни лишь влажные, чавкающие звуки, наслоился чужеродный треск, и разлетевшиеся во все стороны пуговицы покатились по полу.

— Блядь, — оторвавшись от моих губ, он процедил ругательство. Это означало, что футболка, «та-да» обнаружившаяся под содранной льняной рубашкой, его изрядно раздражает.

Вскоре он снова прижался к моим губам и в конце концов изодрал и футболку: разорванная снизу вверх, она потеряла всякую форму и превратилась в тряпку. И всё это время губы грабителя ни на миг меня не покидали.

— Ура.

Бронежилет, против ожидания, снялся легко. Потому что я, размякшая и обмякшая, потеряла всякую волю к сопротивлению и покорно подняла руки, помогая меня раздеть.

Первые несколько минут разум во мне ещё, без сомнения, теплился, но то ли оттого, что у меня отняли всё дыхание до последнего и мозгу не хватало кислорода, присутствие разума мутнело, а инстинкт и наслаждение делались всё отчётливее.

Странное дело. Взгляд, что впивался в меня, будто готовясь сожрать, больше не пугал. Напротив, его нетерпеливое, изнывающее выражение, сузившиеся глаза щекотали что-то внутри и разжигали жар.

Распахнув ворот своей рубашки рывком, точно так же, как изодрал всю мою одежду, он подхватил меня на руки. И размашисто зашагал к кровати — расстояние, на которое мне понадобилось бы добрых семь шагов, он покрыл всего за три.

— П-погодите.

— Нельзя. Какое ещё «погоди».

Спина коснулась матраса. Сверху на мне болталось одно лишь нижнее бельё, и от смущения я неловко прикрыла грудь, но он, словно говоря «и не мечтай», перехватил мою руку, расстегнул часы и швырнул их на пол.

Упавшие куда-то часы издали глухой звук, будто разбились, но обернуться было некогда. Виной тому был его недобрый взгляд, скользивший по мне снизу вверх.

— Шорты-то чего такие короткие. Блядь, меньше ладони.

Шорты на то и шорты, чтоб быть короткими, это естественно. Но уж точно не меньше ладони.

— Это так внезапно?..

— Вовсе не внезапно, красавица. Я просто терпел.

— …

— Стоит мне отчитать тебя на людях, как все сопляки пялятся только на твои ноги. Ведь так.

Поистине трогательное до слёз терпение и совершенно ненужная забота.

— Вчера вон закуталась с головы до ног. А сегодня чего это.

— Вчера закуталась — и было слишком жарко.

— Сверху напялила до хрена всего. И будешь говорить, что от жары вот это вот на себя нацепила, а?

— Со стороны послушать — решат, что я голышом разгуливаю. Вышли бы на улицу. Там по-настоящему раздетых полно.

— И что.

Это означало: какое ему дело, кто там раздет. Ну и наглость. Исподволь разгоравшийся жар схлынул, точно меня окатили холодной водой. Я недовольно покосилась на него — но недолго. И толкнула твёрдую грудь, придавившую меня. Вернее, собиралась.

— Сбежишь — свяжу.

Едва заметно усмехнувшись уголками губ, он в один миг стянул с меня шорты. Я судорожно втянула воздух и дёрнулась, а он, будто успокаивая, провёл ладонью от колена к бедру — но недолго. Сузив глаза, он испустил вздох неясного значения, отвёл бельё и впился в обнажившуюся грудь.

— М-м, ах!

Вопреки моему недавнему ворчанию, что от такого и столетняя похоть остынет, что-то пронзительное, будто разряд тока, всколыхнуло мозг. Думать о том, как стыдно и неловко давать грудь взрослому мужчине, было некогда. Всякий раз, когда он, точно изголодавшийся сосунок-зверёныш, причмокивая, втягивал сосок и прикусывал, ноги мои вздрагивали, а дыхание без всякой причины сбивалось.

— Хоть молока и нет, а всё равно охренеть какая вкусная, моя милая.

С хлюпаньем выпустив сосок, он облизнул влажные губы. Сосок, который он так долго кусал и сосал, блестел, мокрый от его слюны, и почему-то казался даже набухшим.

Явно довольный этим, он легонько покатал его пальцами, впился в другую грудь и потянул руку вниз, ещё ниже. А потом, помяв бельё, неведомо с каких пор уже намокшее, внезапно проник внутрь.

— Ха-а, по-погоди, ы-ых!..

Чужие пальцы, коснувшиеся самого сокровенного места, были такими непривычными и чуждыми, что я, вцепившись ему в запястье, заёрзала.

— Вот так. Раз сверху ничего не выходит, пусть выходит хотя бы снизу.

Встретившись со мной взглядом, он мягко прищурился. А я, уже выбившаяся из сил, хотя ничего ещё и не делала, тупо смотрела на него, медленно приподнимавшегося и садившегося.