— Зонтом не укроешь?
— Нет. Садитесь скорее.
— Мне холодно.
— Я пошла…
Поглядев на его всё больше намокающие плечи, я развернулась и пошла прочь.
— Не уходи.
Голос, липнущий к зонту, и покалывание в груди я нарочно пропустила мимо. Когда это он так за меня цеплялся, чтобы теперь прикидываться слабым? Сам же чуть что велел ползти к нему. Я невольно поворчала про себя. Но шаги почему-то делались всё тяжелее.
— Ты сама велела терпеть — я и терпел.
— …
— Сколько ещё терпеть?
В итоге я не прошла и двух шагов, как снова остановилась. Всё оттого, что голос, отдававший чем-то промозглым, просочился в душу. Только теперь я поняла. И то, что не было вестей, и то, что он, хоть и мог бы разок вызвать меня, всю ночь жёг сигареты, но не показывался, — всё из-за меня. Потому что я велела терпеть, потому что последний разговор оборвался вот так.
Просто смех, да и только. Теперь ему мало прикидываться слабым — он ещё и доброго строит. Дешёвый развод, которого хватит ненадолго, и стоит ему углядеть хоть что-нибудь не по нраву, как он вернётся к прежнему, ясно ведь, — умом я всё разложила по полочкам, а сердце опять бунтует. Иголка, перекатывавшаяся внутри, будто чуть подросла, и в груди заныло, словно её кто-то выжимал.
— Красавица.
Донёсся негромкий голос. Я в ответ медленно повернулась, и наши с мужчиной, стоявшим под дождём, взгляды сами собой сплелись.
— Хоть помирай.
— …
— Я, правда, помираю.
Отчётливая складка меж бровей, выражение не то улыбки, не то гримасы, голос, похожий на вздох.
Я стояла столбом, будто забыв, как моргать, и смотрела на него.
— Всё остальное прекрасно видишь — почему меня не видишь? Почему одного меня не замечаешь?
— …
— Почему одного меня так ненавидишь?
— …
— До каких пор будешь ненавидеть? Сколько ещё ждать?
Шаг, другой. Сократив расстояние, он остановился прямо передо мной. Чем ближе он подходил, тем выше приходилось поднимать взгляд, и голова сама собой запрокинулась. И лицо его стало видно отчётливее. Черты в мерцании фонарного света, чёрные, как ночь, волосы, мокро прилипшая рубашка.
Если подумать, в тот день, когда он дарил корзину цветов, мы стояли ровно на этом же месте. Тот Тео был хорош, как пышно распустившийся цветок, а сегодняшний, хоть и насквозь промокший, был безжизненным, как цветок увядающий. И то, что тогда так обрадовало Тео, и то, что сегодня так его иссушило, — всё это была я. Ещё одно прозрение, и отчего-то стало горько.
Да кто я такая. И что такого в этом ничтожном, даже не видимом глазу чувстве, раз оно так захлёстывает и Тео, и меня, — не понимаю.
— Вы же только и делаете, что противное.
Я подступила к нему на полшага и наклонила зонт в его сторону. Когда расстояние сократилось, под зонт хлынул его запах. И это тоже обидно. Тот самый запах, что вспоминался мне все эти дни, стоило лечь в постель, — и что в нём такого, а внутри опять заскребло.
— В том и беда. Что вы мне противны, но не только противны. Что не идёте из головы.
Он молча смотрел на меня сверху вниз. Глядя в его глаза, в глухую ночь налившиеся особенной чернотой, я с тягостным вздохом отвела взгляд. Я была в затруднении. В голове путаница, в груди сумбур, и как всё это уладить, я тоже не знала.
С одной стороны, дело и во мне самой, но и положение Тео, подумалось мне, тоже паршивое. Не потому ведь он меня полюбил, что хотел полюбить. Собирался же кое-как попользоваться мной, с моими способностями, а в нужный момент выбросить, — а сам возьми да влюбись по-настоящему и теперь мучается невесть из-за чего.
Мне на глаза попалась левая рука Тео. Та самая, на которой несколько дней назад разошлось мясо. Даже беглого взгляда хватило, чтобы понять: ни бинта, ни пластыря не видно, — и я нахмурилась. И тут…
— Красавица.
— Что?
— Ты меня любишь?
Слова, вырвавшиеся после долгого молчания. Резко вскинув голову, я уставилась на него.
— Вам мерещится?
— Ты ж сама сказала, что не только противен.
— Так что, если не противен — значит, уже и люблю?
В конце переулка показалась машина. Сведя брови от резкого света фар, он перехватил мою руку, державшую зонт. А потом и вовсе отнял зонт, крепко стиснул мою руку и потянул к калитке. Когда машина проезжала мимо, он даже задвинул меня глубже. Так вышло, что я снова оказалась на пороге калитки, а Тео смотрел на меня снизу, с подножия ступеней.
— Хватит словами играть.
Ненадолго прервавшийся разговор возобновился. И лицо Тео заметно посветлело. Он лучился жизнью, будто увядающий, сохнущий цветок вдоволь напился воды. Это он опять истолковал на свой лад моё «не только противен».
— Да нет, я не словами играю.
Сложив зонт, Тео поднялся на ступеньку выше.
— Тогда стесняешься?
— Вам ещё и видения являются.
— Хватит томить. Как бы ты меня ни любила, всё равно меньше, чем я тебя.
— …
— Скажи.
— …
— А?
Я недолго смотрела на него, в котором сквозило что-то нетерпеливое, и медленно опустила взгляд.
— По правде, я и сама не знаю. Не знаю. Не так противны, как раньше, и то, что ждёте на улице, не даёт покоя, и эти копящиеся окурки тревожат. Может, я и вправду люблю. Только вот.
Признаюсь честно. Пусть меня и берёт оторопь от того, как он перескакивает от «не противен» к «люблю», — чувство всё-таки есть.
— Это чувство не настолько велико, чтобы захотеть и дальше встречаться с тем, кто стоит передо мной. Мне хорошо так, как сейчас.
Но если сойтись с Тео, придётся слишком многим пожертвовать. Слежку и доносы оставим в стороне, но придётся гнуть спину, как бы не задеть настроение его светлости, изводиться от тревоги, на кого из близких в любой миг перекинется искра, выгорать изнутри, не зная, на чём этот псих опять зациклится и приревнует. Не уверена, что вынесу всё это.
И нынешние мои дела таковы же. Если операция по нападению на «Бернард» удастся, здешняя я может исчезнуть в любой момент. Так что правильнее оборвать здесь, пока не зашло глубже.
— Я не в том смысле говорила, и если запутала вас, простите. Больше такого не повторится.
Что не только, мол, противен.
Поддавшись настроению, сболтнула лишнего. Видела, как тяжко ему быть нелюбимым, вот и сказала, чтоб ему отлегло, да не подумала. Зря я вышла. Нет, чем бы он меня ни удерживал, не надо было оборачиваться. Так и не решившись встретиться с ним взглядом, глядя лишь на носки своих ног, я пережёвывала пустое сожаление. Но раскаяние всегда запаздывает, и сколько ни кори себя, время вспять не повернуть. Прежде чем оставить себе ещё больше поводов для сожаления, лучше исчезнуть с глаз. Сказать-то я сказала, что больше такого не будет, но удержи он меня снова — опять дрогну.
— И верно. Тебе придётся сильно извиняться.
Едва я собралась развернуться, как на краю поля зрения возникли аккуратные лоферы. Лофер с каплями дождя легонько — тук — задел носок моей туфли, и тут же мой взгляд устремился вверх. Тео, незаметно поднявшийся на ту же ступеньку, что и я, смотрел на меня сверху вниз. Сияющее выражение будто смыло дождём, точно его и не было, а застывший прищур и холодная усмешка укоряли меня.
— То так, то этак. Туда-сюда.
— …
— Прямо игрушка тебе.
Обидно, конечно, было. Мелькнула в голове злая мыслишка: огрызнуться, что это ты туда-сюда мечешься, что никто, кроме тебя, не толкует «не противен» вот так, спроси хоть первого встречного, что не я давала повод, а это ты сам, по-своему, как тебе удобнее, всё истолковал. Не будь у меня чувства, я бы, может, зыркнула на него, как на психа, и осадила. Но что теперь с того толку? Уже ведь раскусил.
И, может статься, это и не скачок мысли. Как подметили и Тео, и Блэк, у меня чувства проступают на лице, а такой сметливый мужчина этого не упустит.
Вот и сейчас. Моя нерешительная реакция, колеблющееся выражение могут стать для него зацепкой. Нужно было стать хладнокровной, ожесточить сердце.
— «Если запутала, простите»?
— …
— Тебе весело оттого, что я, как идиот, ползаю на брюхе, да, красавица?
Грубые словечки и колючее выражение лица ожесточили дрогнувшее было сердце. Да. Вот это и есть Тео, вот оно — время, что мы прожили, вот оно — будущее, что меня ждёт, выбери я его.
— А что же мне делать? Обругать вас, что сами навыдумывали, да пощёчину отвесить?
— Лучше б отвесила. Мне бы тогда тоже было проще.
— В каком смысле?
— А в каком тебе хотелось бы?
С головы до пят.
Скользнувший по мне взгляд снова неторопливо вернулся на место. Без причины повеяло холодом, и по открытой коже побежали мурашки. Я недолго сжимала похолодевшую руку — а потом развернулась, оставив его стоять. Но не успела сделать шаг, как меня снова перехватили.
— Куда собралась?
— Отпустите.
— Нельзя так — сказала своё и ушла. Где это ты набралась таких сраных привычек?
— У вас, наверное.
— И обстановку оценивай. Сейчас у меня глаза кровью налиты, ползать не стану.
— Потому и ухожу.
— Ну так иди.
Уйти нельзя. Опыт подсказывает: уйдёшь сейчас — быть беде, всем телом прочувствуешь, что таилось за тем «в каком смысле» из разговора.
— А вот это слушаешься, опять. Несносная.
В голосе сквозила усмешка, но на холодном лице не было и тени улыбки. Вот потому и нельзя. Повиснет на мне ненадолго, а как выйдет не по нему, Тео снова вот так злится, а я снова только и делаю, что заглядываю ему в глаза.
Опустив взгляд, я увидела перехваченное запястье. Я задёргалась, пытаясь хоть руку высвободить, но как ни трясла, она не отрывалась. Однако, в отличие от прежнего, не было больно. Сведя брови, я вгляделась внимательнее и увидела побелевшие кончики его пальцев. До того напряжены, что даже мелко подрагивали. То есть этот мужчина, даже с налитыми кровью глазами, изо всех сил напрягал кончики пальцев, удерживаясь, чтобы не стиснуть моё запястье слишком сильно.
