— Ешь. Поешь сперва.

Тео отделил кусок мяса от барбекю и пододвинул тарелку ко мне. Я растерялась. Проснуться в одной постели — это ещё ладно, но потом мы ещё и в тесной, обшарпанной ванной чистили зубы бок о бок, а теперь, как влюблённая парочка, держались за руки и завтракали вместе — такого я и предположить не могла. Но куда сильнее меня сбивала с толку его манера всякий раз уводить разговор в сторону, стоило мне сказать, что мне нужно с ним поговорить.

«Потом. Ты сейчас охрененно соблазнительная, красавица. А, это ты так заигрываешь, а я не понял? Хочешь? Если не будем, сперва оденься. Оделась — выходи. Поедим. Руку».

Может, он знает меня очень хорошо. По крайней мере, в одном он уж точно разбирался — в том, когда и в какой момент у меня отнимается язык. Вот и сейчас.

— Не ковыряйся, ешь как следует. Иначе долго не продержишься.

— Кхе.

До того я растерялась, что мясо, которое нехотя жевала, застряло в горле. Усмехнувшись — мол, стеснительная какая, — он пододвинул ко мне манговый йогурт, а я поспешно огляделась по сторонам.

— Вы что, спятили? Как можно говорить такое здесь!

— А кто что сказал? Я тебе говорю — ешь побольше, и всё.

Поджаристые барбекю-рёбрышки, прохладный сладкий манговый йогурт.

Меню было откуда-то знакомым — и место тоже. Сменился лишь человек напротив, теперь это был Тео, а так это была та самая забегаловка на углу рынка, куда я вчера заходила с Брайаном. А значит, вокруг было полно народу.

В общем гомоне никто не расслышал этот стыдный разговор, но взглядов, искоса брошенных на Тео, хватало. Тяжело вздохнув, я вытащила соломинку из йогурта и залпом выпила прямо из стакана. А потом молча уставилась на сидящего напротив Тео.

Вместо вчерашней рубашки — той самой, что превратилась в тряпку и отправилась в мусорку, — на нём была белоснежная футболка с короткими рукавами, и даже эту простую футболку без единого рисунка он носил как с картинки. То ли из-за упавшей тени, но точёные черты казались ещё рельефнее, а прямая спина и безупречная осанка придавали ему какое-то надменное благородство. Неудивительно, что посреди этого суетливого рынка он один сиял так, что притягивал все взгляды.

— Не выколешь же им всем, блядь, глаза.

Точно так же, как я разглядывала его, он какое-то время молча изучал меня, а потом отодвинул стул и поднялся. Будто хищник, чью территорию посмели нарушить, рыкнул в предупреждение, — и, похоже, это была не только моя фантазия, потому что зрачки, косившиеся в его сторону, мигом отдалились. Что с него убудет, если разок взглянут. «Вот ведь устраивает сцену на пустом месте», — подумала я и взялась за вилку — и тут.

— Ешь, наклонившись. Поднимешь голову — получишь.

— Что?..

— Наклонись.

Усевшись рядом, он надвинул мне кепку на глаза. Приподняв заслонённый козырьком взгляд, я переспросила, что за бред он несёт, но в ответ получила лишь холодный прищур и грубую руку, ещё ниже натянувшую кепку.

— Чем больше думаю, тем больше бесит. Даже когда всё прикрыто, эти ублюдки, блядь, во все глаза пялятся, а вчера сколько они на тебя пялились, а. То-то.

— …

— Я ж тебе говорил такое не надевать.

— Те люди, по-моему, не на меня смотрят.

— И что. Так и будешь это носить?

Сцену устраивает — это да, но сцену, выросшую из нелепого заблуждения. Уму непостижимо. Даже если уступить ему по всем пунктам и допустить, что взгляды в эту сторону предназначались мне, то ничего хорошего в них не было. Куда вероятнее, что косились на меня как на диковину — на ту, чьё присутствие делает сияющего Тео ещё ослепительнее по контрасту. Я ведь и впрямь выглядела довольно нелепо: укуталась в одежду мрачных оттенков, как вампир, средь бела дня вышедший на улицу.

— Отвечай.

— Кушайте…

Давать обещания, которые не сдержишь, — значит лишь оставить ему повод грызть меня поедом, поэтому вместо ответа я сунула ему в рот кусочек мяса. Сморщившись было — что, мол, за фокусы, — он всё же изогнул губы в усмешке.

— Опять, значит, миленькой притворяешься, чтобы отделаться.

Для одного кусочка мяса реакция была чересчур бурной. Видно, он и сам сознавал, что перебарщивает: жевал мясо, как жвачку, и при этом вздыхал.

— Милая-то милая, но всё равно нельзя.

— …

— Попадёшься ещё раз — ну, держись.

— …

— Глаза вниз.

Настороженно оглядевшись, он кивнул в сторону тарелки — мол, нечего глазеть по сторонам, ешь давай. Действия его ещё поддаются толкованию, но что творится в этой башке — совершенно непостижимо. Если так, не приходил бы вовсе. Зачем было тащиться в людное место и закатывать тут сцены — этого я понять не могла.

— У меня есть вопрос.

— Доела?

— Ещё нет. Но, кажется, у меня сейчас несварение начнётся.

— Чего вдруг. Вчера же ела с аппетитом, говорят.

— Это Брайан вам сказал?

— Брайан? Близко вы, гляжу.

— А что, мне Брайана как-то иначе называть, кроме как Брайаном?

— Тогда вообще не называй.

Я и съесть-то почти ничего не успела. А аппетит как отрезало. Тео, и прежде корчивший из себя голубоглазого Конфуция и проявлявший первые ростки болезненной ревности, теперь перешагнул через ревность и превратился в настороженного хищника, оберегающего новорождённого детёныша. И это нельзя, и то нельзя, и вон то опасно, — и так он одержимо ограждал меня от всех мыслимых опасностей на свете.

Хотя нет. Если взглянуть в общих чертах, он ничуть не изменился. Тогда мне бы, как всегда, пропускать всё мимо ушей и жить себе в своё удовольствие — но я, в отличие от некоторых, кто строит из себя Конфуция только на словах, была до мозга костей пропитана конфуцианским духом и оттого чувствовала ответственность за эти отношения.

Не будь у нас друг к другу чувств, я бы оставила вчерашнюю ночь обычным курьёзом и хладнокровно отвернулась, но он-то выказывал мне явную, недвусмысленную любовь. К тому же была вероятность, что бесчисленные мои потуги покончить с этими отношениями только распалили его чувства, — а значит, корчить из себя хладнокровную означало стать всего лишь мусором, который попользовался и сбежал.

Хотя, конечно, скорее не я попользовалась, а мной поужинали, но всё же — если бы мне и впрямь было противно, надо было не помогать ему снимать бронежилет, а выхватить пистолет и стрелять. Однако я пошла на поводу у инстинкта. Свихнулась ли я, поддалась ли настроению — но согласилась-то на всё не кто иной, как я.

— Ты опять о чём-то думаешь.

В неторопливом тоне сквозило раздражение — мол, не нравится ему, что я вцепилась в вилку и до смерти буравлю взглядом одну только тарелку.

— О чём-то думаю — это так, но дело важное.

— Что за важное дело.

— Насчёт вчерашнего. Я возьму на себя ответственность.

— Ответственность?

Решительно отложить вилку — это ещё ничего, но самые главные слова застряли в горле и наружу не выходили. Я долго возилась, шевеля сложенными на коленях руками. Потом, крепко стиснув кулаки, призвала на помощь всю свою взрослую ответственность и повернулась к нему.

— Может, перезаключим… контракт?

Если конец фразы растягивается, тому всегда есть причина. Если подумать, то уже одно то, что он не торопил меня, пока я тянула, было на него не похоже.

— Естественно вышло.

Буравивший меня взглядом, он усмехнулся — мол, ну надо же. Усмешка-то усмешкой, но взгляд, пылавший так, будто готов был спалить меня дотла, и застывшее лицо с первого взгляда не сулили ничего хорошего, — и с трудом собранные чувство долга и смелость рассыпались в пыль, а взгляд мой сделался смиренным. То ли проблема в ответственности, то ли в контракте. Я как раз пережёвывала только что сказанные слова, когда…

— Ой.

Зацепив ногой ножку моего стула, он резко подтянул его к себе. Не успела я охнуть, как меня уже подволокло, и я, вытаращив глаза, подняла взгляд на Тео, а он закинул руку на стол. Затем, словно ловя мой полускрытый под кепкой взгляд, подпёр подбородок ладонью, а другой рукой принялся теребить кепку.

— Который я по счёту, милая?

— Что?..

— Много, видно, было. Слово «ответственность» так привычно с языка слетает.

— Так это ведь потому, что я сделала то, за что нужно отвечать, естественно…

— Красавица.

— Да.

— В твою дырку другой хер залезал?

— Совсем рехнулся.

Лицо вспыхнуло. Не обращая внимания на горящие щёки, я потянулась рукой к его рту, но Тео, и бровью не поведя, перехватил мою руку. Единственное утешение — соседние столики стояли пустыми: стоило кому-нибудь подойти ближе, как восседающий напротив джентльмен одарял его таким взглядом, что желающих не находилось. Одиночество в толпе, можно сказать. В нескольких шагах от нас рынок кипел жизнью, а над нашим столиком веяло одним лишь ледяным холодом.

— Если был — говори сейчас. Чтобы потом не вляпаться по-крупному, когда вскроется.

Пусть никто и не подслушивал, место всё же было неподходящим, чтобы продолжать этот безумный разговор. Тяжело, до самой земли, вздохнув, я стряхнула его руку. Я почувствовала, как и без того холодный взгляд стал чуть острее, но как бы он там ни бесился, до меня ему было далеко.

— Чего творишь.

Колючий голос я тоже пропустила мимо ушей. А потом подобрала его бумажник, одиноко валявшийся в углу стола. Бумажник тоже был доказательством его свирепого нрава. Пусть на рынке с порядком и получше, но насколько же отморозком надо выглядеть, чтобы бумажник вот так нагло валялся на виду, а всем было плевать, — оставалось только дивиться.

— Так и не скажешь?

— Не говорю, потому что нечего, милый.

— Только в такие моменты я тебе «милый». Лиса.

— Тс-с, тихо.

Он беззвучно усмехнулся — мол, ну надо же, — а я, нагло вытащив из чужого бумажника три купюры, сунула их в счёт. Сумма была куда больше стоимости еды, но если приплюсовать всё время, что соседние столики простояли пустыми, и убытки от срыва работы заведения, то столько и причиталось. Я завертела головой, выискивая официанта, чтобы позвать, но он, бросив «не строй из себя красотку», натянул мне кепку на глаза. А потом крепко сжал мою руку и поднялся с места.

— Если уж сходить с ума, нельзя ли поаккуратнее? Думаете, все вокруг такие же, как вы.

Недосказанный разговор возобновился, едва мы добрались до мотеля.

Как и было сказано — «всех выгнал», — в мотеле не было ни души. Когда исчезли даже сотрудники, что изредка сновали туда-сюда, стало как-то совсем неуютно и зловеще.