Ноа какое-то время смотрел на меня сверху вниз, а потом так и развернулся уходить. Хозяйка, сверлившая взглядом его спину, потрясла кулаком, давая выход злости. И пыхтя, заявила: «Я вообще-то красавцев не бью, но сегодня, пожалуй, разок изменю своим принципам». Удерживая такую хозяйку, я мельком припомнила логотип на визитке. Это был «Фикс Форд».
«Фикс Форд», Ноа Форд и Тео.
Прослеживалась связь — вроде бы вот-вот ухватишь, а не даётся. Волна, поднятая этим мужчиной, ещё долго расходилась рябью по моей душе.
— Простите, Лили. Не зная, что может случиться такая жуть, я ведь вытолкала вас на этот приём, хоть вы и не хотели.
— Да нет, что вы такое говорите. Мы же все не знали.
В пакете, что принесла хозяйка, лежала одежда на смену. Отлучаться не хотелось, но громоздкое платье слишком притягивало взгляды, и я решила быстренько переодеться. Одна я с таким нарядом не справлялась, так что мне помогла хозяйка. Расстёгивая молнию, хозяйка всхлипнула.
— Ли-и-ли…
— Спасибо, что пришли, хозяйка. И за одежду спасибо, и за то, что давеча за меня вступились. Мне ведь правда обидно было.
— В следующий раз попадётся — отделю плоть от костей.
— Ну зачем уж так…
— Эх-х-х.
Хозяйка, у которой только что в глазах полыхал недобрый огонь, вдруг тяжело вздохнула. Реакция вызвала странное чувство дежавю. Пока я, растерянная внезапной переменой, мялась, хозяйка с понурым видом порылась в кармане. А потом протянула мне телефон.
— Лили, вам кое-что надо увидеть.
— Что такое?
— Поначалу я и сама сомневалась, а в тот день, когда вам пришло то платье, поняла. И что отправил его Раньери, и что Раньери очень, очень вас любит. Вот, смотрите. — Прибавив это, хозяйка придвинулась ко мне вплотную и показала экран. Это была фотография, где Тео сидел напротив какой-то женщины.
— Эту запись уже удалили. Но кто я, по-вашему? Я всё заскринила. Словом, примерно в это время много болтали о том, что Раньери видели в приватной обстановке с какой-то женщиной. Да ещё и драгоценности там, будто в подарок.
Насколько уж она там увеличивала — качество было неровным, но что серьги на снимке те же самые, что сейчас у меня в ушах, разглядеть вполне удавалось. И с другими снимками так же. На этот раз женщина была другая, не та, что на предыдущем, и между ними стояла большая коробка. Та самая коробка, в которой было упаковано платье.
Хозяйка сказала: оказывается, он вовсе не менял женщин одну за другой, осыпая их подарками, — все подарки предназначались Лили.
— Если теперь подумать, странновато было. Мог же вызвать личного врача — а он зачем-то ездил по больницам, плодил свидетелей; и, прекрасно зная, что слухи разойдутся, встречался с ними в приватной обстановке. Будто всё напоказ. Вам, Лили.
Голос Тео накладывается. «Ревнуй», «я этого хочу», «потому и пошёл на смешное» — наглый, но звучавший где-то отчаянно голос.
Истерзанное в лохмотья нутро кололо и саднило. Я-то думала — ни слушать, ни говорить нечего. Оказалось, нет. Мне было что сказать и было что услышать, очень много.
Нам нужно поговорить. «Не играй с ним», «не смотри на того ублюдка», «почему ты на меня не смотришь» и так далее — нужно было не однобокое общение, где Тео меня изводит, а я, не вынеся, кое-как заминаю и спускаю на тормозах, не пересказы из чужих уст, а честный, откровенный разговор.
Несколько часов спустя Тео очнулся.
Это было после операции, длившейся несколько часов, и долгого восстановления уже в палате, куда его перевели. По удивительному совпадению — в той самой палате, где когда-то лежала я. Когда я, дежурившая возле Тео, что безмолвно спал, не отойдя от наркоза, на минутку отлучилась, мне сообщили, что он очнулся. Ночь как раз догорала, и поднималось утреннее солнце.
Заодно чтобы прогнать сон, я ждала заказанный в кафетерии на первом этаже кофе, как вдруг примчался запыхавшийся Гувер и, чуть не плача, выпалил: «Очнулся!» Кофе я даже не забрала и поспешила в палату. Лифт, которого приходилось долго ждать, томил, и я нетерпеливо переминалась с ноги на ногу; а пока ехала наверх, лениво сменяющиеся цифры выводили из себя — я кусала губы. Бежала по длинному коридору. Перед палатой, переводя сбившееся дыхание, щёлк — открыла дверь.
— …улажу.
Скользнув взглядом по приёмной, я увидела спину Миллера у койки за распахнутой раздвижной дверью. Заметив меня, Миллер отступил на шаг. И наконец я встретилась взглядом с Тео, что сидел, опершись на изголовье.
— Вы… в порядке?..
Больничная одежда, бандаж, перекинутый через торс, осунувшееся лицо — всё это так ранило, что в горле подступил горячий ком, и в этот самый миг —
— Кто это? — склонив голову набок, спросил Тео.
Быстро заморгав, я завела руку за спину и закрыла дверь. И шагнула в глубь палаты.
— Боль как, терпимая? Врач заходил?
— Знаешь меня?
— Ох, ну честное слово.
— В третий раз спрашиваю. Кто ты такая.
Я опешила. Сказали ведь, что, едва открыв глаза, он рвал и метал, разыскивая меня, — вот я и примчалась сломя голову. И на лице Миллера, что обернулся к Тео, проступила оторопь. Похоже, ему хотелось ко мне придраться, и я решила подыграть.
— А, да. Я, видно, ошиблась палатой. Прошу простить за беспокойство.
Я отвесила поклон и только повернулась было уходить, как грохот удержал мои ноги.
— Не остановишься?
— Вам нельзя двигаться, директор отделения!
Поднялся переполох. Тео, сбросив холодную маску, заёрзал так, будто вот-вот вскочит, а Миллер, с редкой для него растерянностью на лице, удерживал его. Длинная трубка, соединявшая капельницу с катетером, натянулась струной. Что он задумал — не пойму, но обстановка была такая, что уходить нельзя.
— Не ухожу. Не ухожу, так что успокойтесь.
Тяжело вздохнув, я повернула к Тео. Когда я подошла достаточно близко, Тео ухватил мою руку и рывком потянул к кровати — и, пока я ойкала, я оказалась сидящей на краю койки.
И откуда столько сил у человека, который только что очнулся. Поддайся я — и завалилась бы прямо на Тео, потому я едва-едва устояла. Миллер, оглядев нас по очереди, скрылся за дверью палаты.
— Куда это ты собралась?
— Вы притворялись, что не знаете, вот я и решила, что меня гонят.
— Не знаешь — так надо подсказать. Чего сразу-то на попятную?
— Здравствуйте, я Райли Шнелло.
— А это ещё кто?
— А кем я должна быть?..
— Далеко тебе ещё, зая.
Видимо, Тео хотел услышать определённые слова. То ли чтобы я сама подтвердила наши неоднозначные отношения, то ли ожидал, что я брошусь ему на грудь со словами «Я скучала, милый», то ли и то, и другое.
— Хотите быть моим милым?
— А я разве когда-нибудь не был твоим милым?
Человеческая душа — удивительная штука. Раньше этот наглый ответ просто поразил бы и возмутил, а сейчас он показался даже немного милым, даже трогательным.
— Переоделась.
— Да.
— Когда?
— Пока вас оперировали.
— Выходила куда-то?
— Нет. Хозяйка сэндвичной принесла. Но это не странная одежда. Как видите, совершенно нормальная одежда.
Брови Тео дрогнули. Это означало, что ему не по нраву. И он окинул мою одежду недовольным взглядом. По одному взгляду можно было ждать выпада вроде «Опять схватила что попало, лишь бы дали. Никак не образумишься». Но он не сказал ничего.
— Ну и вкус, бля.
Я ошиблась. Похоже, ему не нравились ни тот, кто дал одежду, ни сама одежда.
— А что, разве плохо?..
— Какое там плохо. Слишком, бля, откровенно.
Одежда, что собрала мне хозяйка, была двухслойным платьем. Внутри — облегающее чёрное платье без рукавов до колен, а снаружи — платье с длинным рукавом из сетчатой ткани, усеянной дырочками, с нанесённым поверх камуфляжным узором.
Ткань такая, что верхнего слоя почти и не было, так что нижнее платье просвечивало, но из-за прямого «коробчатого» кроя до откровенности было далеко. Да и изначально это был товар спортивного бренда — какая уж тут откровенность. Просто, видно, в глазах Тео я в чём угодно так выгляжу.
— Есть вопрос.
— Да. Задавайте.
— Зачем вы прислали мне платье?
— Боялся, что ты опять явишься вся напоказ, кожу наружу.
— А если бы я на «Валиосо» не пошла, что тогда?
— Хочешь услышать?
— Нет…
— Вот и правильно. Молодец, что сообразила.
Похоже, на случай, если я не появлюсь на «Валиосо», у него был заготовлен план Б. Мелькнуло недоброе предположение. Например, я, запертая в каком-нибудь мрачном месте, куда не проникает ни лучика солнца. Воображать такое было скверно, и я, скривившись, замотала головой, а Тео вяло усмехнулся. И сказал: чутьё хорошее.
Будто и впрямь знал, о чём я думаю.
Спросить, что ли, подумала я — и бросила. Вместо того что ещё не случилось, надо было разобраться с тем, что уже навалилось. Но с чего начать разговор — было совершенно непонятно. Оттого что сказать надо было слишком много. Я молча смотрела на Тео. Закусив изнутри щёку, я выбирала слова, и тут Тео, будто останавливая меня, поднял левую руку и легонько сжал мне обе щеки, а потом отпустил.
— Чего так уставилась. И не кусай.
— Сказать надо так много, что не знаю, с чего начать.
Рука, что нежно гладила щёку, будто касаясь чего-то драгоценного, что сотрётся, если тронуть сильнее, скользнула к мочке уха. Взгляд, пристально устремлённый на ещё не снятые серьги, причинял боль, а свежий бинт на большой руке резал по сердцу.
— Помочь?
Прежде чем я успела понять, чем он собирается помочь, Тео шевельнулся. Одним движением выдернул катетер, воткнутый в тыльную сторону левого предплечья, и поднялся. Я лишь успела пусто уставиться на каплю, повисшую на потерявшем цель кончике иглы. Тут же, подскочив как пружина, я вцепилась в полу его одежды.
— Что, что вы делаете, а?
— Не беги. Упадёшь.
