— Зачем?

Щёлк. Застегнув ремень, он выпрямился и вернулся на своё место.

— Чтобы не наделать ошибок.

Странно. Застывший взгляд и холодные глаза мало чем отличались от того, что я видела днём, но то ли из-за того, что не было солнца, светившего нимбом за спиной, теперь они казались ещё холоднее и горше, чем при свете дня. Зачем девственнику такие нелепые тревоги — я не понимала, но больше расспрашивать не стала. Только, глядя в маленькое окошко на раскинувшийся ночной пейзаж, подумала: пусть и в ином смысле, чем гласили слухи, но если нет семени — он и впрямь бесплоден, так что слухи о бесплодии оказались не такими уж и лживыми.

* * *

Когда мы тайком пробирались, спрятавшись в трюме грузового судна, дорога заняла больше десяти часов, а на самолёте мы добрались до аэропорта Сан-Гуарида-сити меньше чем за час.

Едва я сошла с трапа, как сама плотность воздуха, хлынувшего навстречу, оказалась совершенно иной, чем в пустыне. Ни царапающих кожу песчинок, ни сухости — а ветер нёс лёгкий аромат травы, и до того радостно мне стало, что я принялась шумно втягивать носом воздух, — на что Тео тут же подпустил шпильку: «Опять сбежишь без предупреждения — в тот раз не прощу, красавица».

Что меня так взбесило, что я сбежала, у кого я научилась так заметать следы, где пряталась на грузовом судне, и так далее. Замученная до предела жестоким допросом, я лишь беспрестанно кивала, как сломанный механизм.

Хотя простил-то он мне не так уж много. Но если бы я ляпнула об этом хоть случайно, он бы наверняка взбеленился: «Да? Тогда, значит, можно и не прощать. То-то». Поэтому я придержала язык.

То, что мы вернулись домой, вовсе не означало, что всё закончилось. Почему-то домой к себе он не поехал. Сперва я думала, что нам просто по пути и потому мы движемся вместе, но он, как ни в чём не бывало, вошёл прямо в мою квартиру. Когда я, опешив, спросила, зачем он идёт за мной, он невозмутимо ответил: у меня тревога разлуки.

Лишь после того, как я написала расписку — что никогда не сбегу, а если снова сбегу, то пожертвую всё своё состояние обществу и подпишу брачный обет, — Тео, лучезарно улыбнувшись, ушёл. Если будет следующий раз, я твёрдо решила: ни за что не попадаться.

На следующий день меня вытряс Гувер. В прошлый раз он чуть пальцы не отломал, рассылая ориентировки, а в этот раз чуть глаза не выпучил, перерывая записи с камер, — так он долго пыхтел, не забыв и предупредить, чтобы я не заставляла Тео волноваться. Преданность его по-прежнему была до слёз.

— Я смотрю, он с вами вроде и не так уж ласков… Что в нём такого, что вы за него так держитесь?

— Это вы просто не знаете, а он очень обо мне заботится. И вообще, мужчина не говорит о таком вслух — щекотно.

— А, ну да.

— Правда. С самого детства… нет. Считайте, что вы этого не слышали.

Постой-ка. С детства?

Чтобы считать, что я этого не слышала, было уже поздно — оно уже влетело мне в ухо. Хвастаться, что они давно знакомы, он любил, но конкретно об этом обмолвился впервые. И в тот же миг в памяти всплыл тот тревожный разговор, что так дурно оборвался вчера ночью.

— А каким Раньери был в детстве?

— Что за вопрос, само собой разумеется. Был неизменно безупречен.

— Тогда задам ещё один, последний, и закончу. Вы как-то говорили. Что Раньери смотрит на женщин как на камни. Вы и причину знаете?

— А зачем вам это?

— Просто думаю, нет ли чего, в чём мне стоит быть осторожнее.

— Лучше всего вы мне поможете, если будете сидеть тихо.

Как и подобает преданнейшему из преданных, Гувер был нем как рыба. Точнее, он изо всех сил себя одёргивал, заставляя молчать, но в глубине души был простаком, и стоило слегка надавить — наверняка сам не заметит, как проговорится. Но если вытягивать из него силой, Гувер потом только сильнее себя изведёт, поэтому я лишь кивнула.

Сказав, что сегодня выходить никуда не нужно, так что пусть отдыхает, я уже было повернулась уходить, как Гувер, грубо взъерошив волосы, заговорил.

— Господин директор отделения и прежде, и теперь всегда безупречен, но когда я думаю об этом в последнее время, мне больно от мысли, что в те годы он, должно быть, был очень одинок. Так что — будьте к нему добры. И не мотайтесь где попало без толку, не заставляйте его волноваться.

Чтобы быть к кому-то добрым, надо ведь хоть что-то знать.

Стало только запутаннее. Я попыталась прикинуть, отчего маленький Тео мог быть одинок, но никак не могла нащупать ответ. В голову лезли одни лишь мысли, достойные дешёвых мелодрам, цепляясь одна за другую, — и тем вечером я исподволь, будто прощупывая почву, спросила у того, кто мог дать ответ. Нет ли какой связи между причиной операции — «чтобы не наделать ошибок» — и тем, почему он хранил девственность.

— Видно, мой отец не был таким хорошим родителем, как твой папа.

Растерянность досталась на мою долю. Он обронил это небрежно, будто перебрасываясь пустячной болтовнёй, но я, слушавшая, не знала, что сказать, и лишь беспокойно бегала глазами.

Похоже, он имел в виду, что не хочет жить, как его отец, но влезать с разговорами в чужие семейные дела, о которых толком не знаешь, было нельзя. Зря я спросила. Ради каких таких благ я опять распустила язык и испоганила всю атмосферу. Я как раз взвешивала, что выбрать — утешение или поддержку, подбирая подходящие слова, когда…

— Странно.

— Что?..

— Я обычно хорошо запоминаю всё, что увидел хоть раз, а вот сведений о твоей семье что-то не припомню?

В устах Тео даже пустяковые слова звучат как катастрофа.

Вот и сейчас. Не успел он медленным, тихим голосом договорить, как с грохотом — бах-бабах — грянул гром. Напоённый влагой ветер качнул густые ветви, и атмосфера ночной безлюдной аллеи мигом стала зловещей.

Я выбрала не то место. Закрытое пространство грозило обернуться разговором телами, поэтому я нарочно вытащила Тео в парк, уговорив его, недовольно бурчавшего: «Дождь же собирается, какая ещё прогулка. Не щенок дворовый».

В парке, где не было ни души, а лишь шелестел ветер, было жутко — словно вот-вот что-то выскочит, как в кадре фильма ужасов, а мужчина, в упор глядевший на меня сверху вниз, был и вовсе из жанра триллера.

Я допустила промах. К остальному я кое-как приноровилась, но стереть в одночасье существование семьи, с которой прожила больше двадцати лет, было непросто, и слова сами собой срывались с языка, прежде чем я успевала подумать. Вот в чём беда.

Бред во сне в палате, когда я звала папу, оправдание в день спасения Харпера — мол, вспомнила о младшем брате, — и вот теперь. Это была уже третья оговорка, и неудивительно, что в меня летели его подозрения: я ведь то и дело искала несуществующую семью.

Ну и дела. Вышло неловко. Чтобы выкрутиться, надо либо солгать, либо раскрыть, почему я стала Райли, — а ни то, ни другое мне не хотелось.

Пусть это и жалкая сыновняя любовь, но я не могла стать той, кто ради спасения от такой пустячной передряги объявит мёртвыми живых-здоровых родителей.

С последним тоже непросто. Скажи я: «Только никому. На самом деле я Со Хи Вон, младшая дочь господина Со Чхан Мина и госпожи Юн Чон Юн. Почему у меня два имени? Я, видите ли, человек, а вы все — данные», — то в лучшем случае меня сочтут сумасшедшей, а в худшем могут запереть в психушке. Нет — могут и под предлогом, что нестабильную меня надо оберегать, запереть в собственном доме и тешить там свои похотливые шкурные интересы. Тео ведь извращенец.

Значит, оставался один путь.

— А вы наивнее, чем кажетесь. Записи — это ведь ещё не всё.

Когда я, нагло улыбаясь, открыла рот, шаги Тео, шедшего рядом, резко оборвались. Остановившись как вкопанный, он повернулся ко мне, словно требуя объяснений.

— Просто у меня снаружи и внутри сильно по-разному, оттого и тайн уйма. Я, можно сказать, скрытная и мрачная особа. Видели только что, как молния била? Это вам шанс с небес. Бегите.

Слова мои уводили в сторону, размывая суть, и на слух почти граничили с бредом, — но при этом ложью они тоже не были. Минус, конечно, в том, что меня теперь будут грызть — мол, что у тебя там за тайны, — но мои тайны хранятся не в записях, а в памяти, так что мне довольно просто держать рот на замке.

— А не ты ли хочешь сбежать?

— Говорю же, не уйду.

— Можешь и уйти.

— Правда?

— Попробуй, давай.

По опыту, когда Тео вот так строит из себя добренького, будто оказывает великую милость, ничем хорошим это не кончается.

В безумии Тео есть разные оттенки: бывает дикая, неприкрытая ярость, от которой подкашиваются ноги, а бывает и вот такая — лукавая операция-обманка, когда он, расслабленно играя, прощупывает и смакует чужую реакцию. Что бы это ни было, исход выходит не из приятных, поэтому я тут же изобразила подобострастную улыбку. И в тот самый миг, когда я, кое-как отмахнувшись — мол, шучу, — собиралась предложить ему повернуть назад, он заговорил.

— Прижму твоих псов — что-нибудь да выплывет.

То есть он имел в виду: в следующий раз сбежишь — переловлю всех, кто рядом с тобой, и выбью из них правду.

— Шучу же, чего так перепугалась. Аж бесит.

— Какие тут шутки. Это угроза!

— Шутка. Пока что.

— …

— Хотя как знать. Если будешь вот так всякий раз, едва зайдёт речь, кидаться их защищать, мне и впрямь захочется что-нибудь предпринять.

— Признайтесь честно. Вы ведь ради того и пошли в VCI, чтобы вот так самодурствовать.

— Ага.

— Ого, так и тянет записать и кому-нибудь сообщить.

— Сообщай.

С таким трудом приподнятые уголки губ снова поползли вниз. В отличие от меня, чьё лицо скривилось так, будто я вывалялась в собачьем дерьме, на его лице вновь прорисовалась прелестная улыбка в прищуренных глазах.

— До чего же ты, блядь, милая.

Пробормотав непрошеную мной похвалу, он принялся мять мне щёки, как тесто, и собранные в кружок губы выпятились вперёд.

— Поцеловать?

В тот миг, когда я с искорёженным лицом стряхнула его руку и фыркнула: «Тьфу!», он проворно накрыл мои губы своими.

Мигом ворвавшийся внутрь упругий ком плоти заходил по рту, как у себя дома, и поймал ускользающий язык. Для игры в догонялки рот был тесен, и я почувствовала, как его губы, мгновенно настигнув мой язык, томно изогнулись.

Пусть вокруг и не было ни души, но это всё же не то, что стоит вытворять в открытом со всех сторон парке, и я, вытаращив глаза, заозиралась по сторонам, — а он, словно требуя сосредоточиться, прикусил мне нижнюю губу.

Видно, его изрядно раздражало, что я понемногу пячусь назад: обвив рукой мой затылок, он притянул меня ещё ближе.