— Поднимайтесь первой. Я припаркуюсь и поднимусь.
Гувер остановил машину у входа в больницу, и я, торопливо подхватив сумку, только собралась выйти.
— Ага. Вы, наверное, устали, спасибо, что проводили, э-э?..
Дёрг-дёрг. Ручка пассажирской двери задёргалась так, будто её вот-вот оторвут. Тёмной ночью, на фоне света, льющегося из вестибюля, очертания стоящей фигуры толком не разглядеть, но сквозь плотную тонировку смутно проступала больничная одежда, да и нервная манера дёргать ручку — этого хватало, чтобы догадаться, кто там. Тео, наверное. Кто же ещё, как не Тео.
— Открывай.
Голос, что доносился из-за закрытой двери, тоже был лютым донельзя. Гувер, на миг застывший от нежданного налёта, только тогда, точно очнувшись от чар, засуетился и снял блокировку. Щёлк. Дверь открылась. Внезапно протянувшаяся рука вытащила меня из машины. Сила была отчаянная.
Не успела я ойкнуть, как, выдернутая, ткнулась лбом ему в ключицу, а сумка, что бережно лежала у меня на коленях, покатилась по земле. Но мысли о том, что упавшую сумку надо поднять, не возникло. И недоумение по поводу чрезмерной реакции Тео тоже отодвинулось за пределы первоочередного.
Тук. Притянув меня за поясницу, он уткнулся лицом мне в плечо. Лоб, прижатый к плечу, был горячим, а твёрдое тело — мокрым от пота. Как маленький зверёк, что ищет покоя в чужом тепле, он зарылся носом мне в загривок, и от его задыхающегося дыхания щемило сердце, готовый вот-вот разорваться бешеный пульс вызывал жалость, а едва заметно дрожащая рука бередила душу, — и я, словно успокаивая, осторожно-осторожно похлопала его по пояснице.
— Звонок оборвался, и вы сильно перепугались?..
— Да.
— Батарея села. Я со вчерашнего дня зарядить не могла.
— Знаю.
— У Гувера тоже батарея села, он телефон не взял. Поэтому мы и не связались.
— Слышал.
От Гувера, у которого телефона не было, он услышать не мог, значит, узнал от тех, кто стерёг палату. От агентов, что по особому распоряжению начальника управления VCI взяли на себя охрану. Картина встала перед глазами так живо, будто я сама всё видела. Тео, что, едва оборвался звонок, тут же набирает Гувера; Тео, что, не дозвонившись, наседает на агентов у палаты; агенты, что, насмерть перепуганные, что-то объясняют. И этот мужчина, что тут же сорвался и опрометью кинулся меня искать.
— Ты же сказала, что инопланетянка.
— …Да.
— Сказала, что времени не осталось.
— …
— Вот я и подумал — вдруг это сегодня.
По плечу рассыпался вздох. Слишком тяжёлый, чтобы звать его облегчением, и слишком горький, чтобы звать тревогой. Кажется, я поняла, что он означает, и на душе сделалось глухо и тяжело.
— Тео.
Стоило тихо позвать его по имени, как рука, обхватившая мою поясницу, дрогнула в ответ. И что такого в имени. Всего лишь раз назвала по имени, а этот мужчина так встрепенулся, что мне стало жаль его, и я обняла его чуть крепче.
— У инопланетян тоже есть свои правила. И исчезать так скоро я не собираюсь, и без слова, исподтишка, не уйду, так что не тревожьтесь.
— Охренеть какая умница. Спасибо тебе прямо.
Благодарным он не выглядел. Он насмешливо хмыкнул, будто это уму непостижимо, и отпустил меня. Я лишь на миг задержала взгляд на побледневшем почему-то лице и на губах, что то ли изгибались в улыбке, то ли нет, а потом — пока сердце саднило и щемило — мелькнула мысль, что что-то не так.
— Вы что, опять иглу выдернули? И бандажа нет? Совсем, что ли, спятили. У вас вообще есть осознание, что вы пациент?
— У меня травма на то, что ты не берёшь трубку.
И почему травмы у него день ото дня прибавляются. Вздох сделался ещё глубже. За сегодня уже третий раз. Беда не только в Тео, что чуть что — выдирает из себя иглу, будто зверь какой, но и в том, что все эти три раза — из-за меня, и это тоже не давало покоя.
Мелькнула вдруг мысль. Хорошо ещё, что мир Тео — здесь, а вытвори он такое в реальности, его бы уже увезли в реанимацию. Нет, судя по тому, как ужасалась давеча медсестра, и здесь это, похоже, случай из ряда вон. Правда странный мужчина.
Унимая смятение на душе, я огляделась. К счастью, час был поздний, и в больнице было безлюдно — лишь один Гувер вращал зрачками в салоне машины. Из-за того, что я выскочила второпях, пассажирская дверь даже не закрылась, и я с неловкой улыбкой в глазах прикрыла её. Какое-то время я смотрела вслед быстро, будто только этого и ждал, исчезающему хвосту автомобиля, а потом нагнулась было поднять упавшую на землю сумку. Но Тео, что стоял истуканом, удержал меня словом «Оставь», закинул рюкзак на левое плечо и взял меня за руку.
Я понесу, не надо. Препираясь без толку, мы незаметно дошли до палаты. Агенты, что с побелевшими лицами расхаживали по коридору, заметив нас, наконец с облегчением выдохнули. И без того ясно, что было. Он наверняка поднял шум, чтобы за ним не шли.
Мне их как-то стало жаль, и я хотела поделиться с ними шоколадом, что прихватила из дома. Но не успело моё скромное подношение дойти до них, как большая рука перехватила шоколад. Не дав и слова возразить, меня втолкнули в палату. Едва дверь закрылась, как острый взгляд кольнул кожу.
— Опять кокетничаешь. Я ведь глаз с тебя не свожу. А?
Если поделиться угощением — это значит кокетничать, то любовников у меня наберётся с десяток, — такой ответ подкатил к самому горлу. Но сказать вслух — лишь затянуть препирательства, так что я усадила Тео на кровать и молча нажала кнопку вызова.
Вскоре явившаяся медсестра ровным, отчётливым голосом изложила меры предосторожности, какие и положено медику. Нужен покой, резкие движения нельзя, капельницу и бандаж самовольно снимать нельзя, и так далее. Содержание было до того прописное, что, чем дольше она говорила, тем ниже опускалась моя голова. Простите. Будем осторожны. Я прослежу. Мне правда очень жаль.
Накатило странное чувство дежавю. В памяти мелькнул мой собственный образ в то утро, когда мы крупно поссорились с Тео, — как я гнулась в три погибели перед собеседником на том конце провода. И тогда, и сейчас я, как родитель, дурно воспитавший дитя, не смея поднять головы, вымаливала прощение.
— С чего тебе так извиняться. Ты что, родину продала?
Виновник происшествия помощи не оказывает. Стоило Тео недовольно зарычать, как лицо медсестры окаменело. Вздрогнув, она кусала губы и косилась на Тео. Стиснув зубы, я тихонько пробормотала так, чтобы слышал только Тео.
— Из-за кого мне всё это, по-вашему. Скажите «простите».
Усмехнувшись, будто умилившись детской выходке, Тео тут же сухо обронил: «Простите». Зрачки медсестры заметались. По одному её растерянному лицу можно было подумать, что она получила не извинение, а вызов на дуэль. Медсестра, как и все, кто за сегодня прошёл через эту палату, торопливо скрылась за дверью, и я, глядя ей в маленькую спину, удручённо вздохнула.
— Ну-ну. Иди сюда.
Один только Тео, беспечный, похлопал по месту рядом с собой и поманил меня. Я прикинула. Койка в люксе, конечно, больше и шире обычной больничной кровати, но делить её вдвоём с крепко сложенным мужчиной, да ещё с пациентом с раненым плечом, — это уж слишком.
Здраво рассуждая, разумнее спать на диване, но для психа здравый смысл — пустой звук. То есть препирательства лишь затянутся.
— Скорее.
Вот и сейчас. Стоило мне выказать намёк на колебание, как он, точно красавец-оборотень из сказок, что во сне завлекает людей, лукаво сощурил глаза и подзывал меня. Ладно. Всё равно ведь не послушает — лучше подожду, пока уснёт, и переберусь на диван.
Завершив этот трезвый расчёт, я нехотя забралась к нему под бок. Третья игла была воткнута не в левое предплечье, а в тыльную сторону кисти. Свернувшись как можно теснее, чтобы не перекрутить трубку капельницы, я прижалась к самому краю кровати, и тогда Тео подставил мне левую руку под голову и притянул к себе.
— Свалишься.
— Вот именно. Отодвиньтесь немного. Боюсь задеть плечо.
— Задевай. Подставлю.
— Не надо. Поберегите.
— Чего, я хочу разбрасываться.
— Я ухожу.
Когда я заёрзала, будто вот-вот вскочу с кровати, он удержал меня, мол, и слова не даёт сказать. Уходить я по-настоящему не собиралась, поэтому, для вида поломавшись, расслабилась.
— Так и будешь спиной ко мне лежать?
— Да.
— Ну ладно тогда.
Вот когда он так покладисто соглашается, надо быть настороже больше всего. Так и есть. Рука, обнимавшая моё плечо, потихоньку сдвинулась и стала расстёгивать пуговицу рубашки, застёгнутую под самое горло. Когда длинные пальцы перебрались ко второй пуговице, Тео легонько прикусил мне ушную раковину.
— Ты ведь нарочно такое надела.
В смысле, его раздражает одежда с кучей пуговиц.
— Раз поняли, так спите. Сами же говорили, что плохо спите.
Перехватив скверную руку и отодвинув подальше, другой я оттолкнула его лоб. Судя по тому, как настойчиво что-то тычется мне в зад, отстать он так просто не должен бы, но почему-то он покорно отлепился.
— От кого слышала. От Ноа?
— Да.
— И имя знаешь?
— Так слышала же.
— Когда.
— Он заходил, пока вас оперировали.
— И что, понравился? Ты же любишь его лицо.
Это он язвит. Этот мужчина и правда думает, что я, стоит появиться смазливому лицу, целыми днями пускаю слюни и кидаюсь на него, — возразить хочется, но было чем уколоться, и я решила придержать язык.
— Не нравится. А вы с ним в каких отношениях?
— А почему тебе любопытно.
— Кажетесь близкими.
— Кто.
Уж не со мной же.
Проглотив рвущиеся наружу слова, я повернулась к Тео. В зрачках, что безмолвно меня изучали, колыхалась чёрная-чёрная ревность. И при этом, то ли ему было приятно, что я повернулась к нему, — в отличие от насупленного лица, рука, что нежно поглаживала меня по затылку, была мягче некуда.
— Он очень переживал. Сказал, вы пьёте снотворное.
— Чего только не наболтал.
— А вы, случаем, не из-за снотворного по больницам ездили?..
Стоило мне осторожно завести об этом, как рука, скользившая по волосам, замерла. Тео, не подтверждая и не отрицая, какое-то время вглядывался в меня, точно прощупывая мои намерения. А потом усмехнулся и разомкнул губы.
