Если подняться сразу в номер, дело почти наверняка свелось бы к разговору телами, поэтому я зашла в бассейн на задах мотеля, но и тут было не лучше: в воде плавал чумазый надувной круг и всякий прочий мусор, ржавая железная ограда, да ещё пустынный безжизненный пейзаж кругом — всё это лишь удваивало гнетущее чувство.

— Да что я такого сделал.

— А то, что вы этого не понимаете, — разве не самая большая проблема? О чём вы вообще думаете, когда живёте?

— Подойди. Подойдёшь — расскажу.

Он лукаво прищурился в улыбке и поманил меня пальцем — мол, иди ближе. Я решительно покачала головой.

— Я-то не пойду. И тому, кто на той стороне, тоже подходить нельзя.

Разделённые небольшим бассейном, мы вели разговор: он стоял у ограды, я — со стороны здания мотеля.

Один раз — как сели в машину, один раз — как выходили из неё, и ещё раз — на самом пороге мотеля. Эта безопасная дистанция была выстрадана опытом: меня зацеловывали до тех пор, пока губы не начинали трескаться.

— Тогда давай быстрее. Если хотим успеть на вечерний рейс, времени в обрез.

Пробормотав не то ругательство, не то похвалу — мол, нарочно выбирает делать всё как он сам, — он встряхнул запястьем и взглянул на часы. Впрочем, и без часов, по одному висевшему в зените солнцу можно было прикинуть время: до вечера ещё было далеко. И чем он собирался заполнить эти часы, тоже было ясно как день.

— Так. Сколько их?

Жаль, конечно, мозги, захваченные сексом, но по сравнению с тем, как он задавал похожий вопрос в забегаловке, голос его заметно смягчился. То ли из-за того, что мы теперь стояли дальше друг от друга, но и выражение лица с лёгкой улыбкой в глазах выглядело не таким уж скверным.

— Ладно. Одного, так и быть, прощу.

— …

— А, считай вместе со мной, так что одного — это всего одного.

Я опять обманулась. За напускным великодушием — мол, проявляю снисхождение — скрывался дешёвый трюк, который мог обернуться чем угодно в зависимости от моего ответа.

— Раз уж вы там, далеко, скажу прямо: вы ведь и сами знаете, что характер у вас ненормальный.

— Глазки сделай покрасивее. Меня и издали на тебя тянет.

— У вас правда течка началась?

— Ага. Так сколько.

— О чём вы вообще талдычите. То дразнили — мол, девственности в аду лишусь, — а теперь что.

— Так это про меня.

— Что?..

— Это ведь ты лишила. Меня девственности. В сраном мотеле. — Коротко добавив это, он кивнул куда-то мне за спину.

— В-врёте.

— Наша милая и впрямь держала меня за подстилку?

— Ого, я с ума сойду. Когда это я такое говорила! Это вы, который вон там стоит, с самого начала твердили, что у вас встаёт, и встало же ведь по-настоящему!

— Это что, моя вина?

— А что, моя, что ли?

— Твоя. Не родилась бы такой, что хочется засадить.

Помимо досады, меня всё больше охватывала растерянность. Неужели и правда впервые?

Если вспомнить всё, что мне доводилось о нём слышать, в этом была своя доля правды. Слухи о том, что он терпеть не может, когда к нему пристают, и восторженные речи Гувера — мол, на женщин он смотрел как на камни. Значит, не разборчиво крутил задницей с кем попало, а с самого начала имел чувства ко мне, — но это тоже странно. Разве чувства обычно вот так разрастаются?

Хотя нет. Удивительно, конечно, но первый он или нет — это, в сущности, было не так уж важно. Скорее наоборот — ответственность только утяжелилась. Точно, вчера надо было не бронежилет снимать, а пистолет доставать.

— Ты сейчас что, хитришь?

— Что?..

— Не тяни время, говори быстро. Кто, сколько, когда, где.

Я всего лишь обомлела, поражённая неожиданной новостью, но он, словно у него не было ни секунды лишней, размашисто зашагал ко мне.

От недавнего, более-менее сносного выражения лица не осталось и следа: он весь ощетинился, как зверь, изголодавшийся за несколько дней. Натиск его был так свиреп, что чем ближе он подбирался вдоль кромки бассейна, тем сильнее я невольно пятилась.

— Думаешь, бежать сейчас — удачный выбор. Я бы так не сказал.

— Тогда не подходите. Вы так страшно надвигаетесь, что меня само тянет бежать.

— Сколько ж их там было, раз ты уже струсила.

— Никого нет. Я просто опешила. И не хитрила, и время не тяну. Да и как мне его тянуть, когда тянуть-то нечего. Нечего — так зачем мне тянуть время.

— Нечего, значит. Впервые, что ли?

— Да.

Все старания держать дистанцию через бассейн пошли прахом: он незаметно подобрался вплотную. Так близко, что протяни руку — и поймает, а позади, как назло, был бассейн, и отступать было больше некуда.

— Красавица.

— Да?

— Скажи быстро — и пойдём наверх. Я тебя не убью.

— С ума сойти, честное слово. Есть кто — найдите и убивайте. Говорю же, нет никого.

— Так смачно всё заглатывала — и кто поверит, что впервые.

— Вы так смачно вставляли — а я ведь поверила, что у вас впервые.

— А, так объект для сравнения всё-таки есть?

Хоть в петлю лезь. Покосившись на мутную воду бассейна, неизвестно когда туда налитую, я жалобно скривила брови, состроив несчастный вид.

— Милый. У вас взгляд помутился. Успокойтесь.

— Ага. Говори, пока не помутился окончательно.

— Что мне ещё тут говорить, милый.

— Есть что. Когда мы трахались, ты думала о другом? Сравнивала с хером того ублюдка?

— Говорю же, не думала. Как я могу думать о том, кого нет.

— А откуда тогда знаешь, хорошо ли он вставляет.

— Да блин, может, у меня просто талант к сексу!

Топчась на месте, разговор ходил по кругу, и от досады я гаркнула — и тут оступилась. В тот миг, когда я, потеряв равновесие, накренилась назад, он схватил меня за руку и притянул к себе. Но облегчённо вздохнуть мне довелось лишь на мгновение. Едва восстановив равновесие, я, пыхтя от злости, первым делом стряхнула его руку.

— И впрямь. У нашей милой недюжинный талант к сексу, вот я и обознался. Прости.

То чуть не сожрал, как лютый зверь, а то опять. Тео, у которого мигом улучшилось настроение, мило улыбнулся и снова потянул руку. Какая досада. Может, его настроение и поднялось, зато моё пробивало дно.

Если бы не этот мерзкий разговор, я ведь собиралась в качестве ответственности за вчерашнее предложить ему контракт на роман с ограниченным сроком. Но дело даже не в том, что из меня выжали все соки, — упавшее ниже некуда настроение стёрло и ту жалкую крупицу чувства долга.

— Тьфу.

* * *

Можно подумать, девственность — это что-то великое. Воспрянувший духом Тео принялся кривляться, изображая нежного парня, и совсем уж распоясался в притворстве.

Даже когда я, ослепнув от подступающей злобы, открыто ворчала, он, на себя не похоже, строил из себя добренького и великодушного: «Да-а, было дело-о, моя вина», — да только сладко щурился в улыбке, и до того это бесило, что хотелось влепить ему хорошую затрещину.

— Кроме этого, вы виноваты и кое в чём посерьёзнее.

— В чём.

— Вы не предохранялись. Ноу кондом, ноу секс. Не слыхали?

Конечно, виноват был не он один. Растерялась я или нет, было ли мне не до того — но о предохранении не позаботилась и я, так что сваливать всё на него одного нельзя. И всё же этот вопрос непременно нужно было поднять. Хоть слабым утешением и служило то, что последние несколько месяцев у меня не было месячных, но если вспомнить, сколько липкой жидкости он вчера в меня извергал, то не удивлюсь, если вопреки законам природы у меня сама собой случится овуляция.

— Кто сказал?

Подтянув меня, балансировавшую на самом краю бассейна, внутрь, он спросил беззаботным тоном.

— Учитель по половому воспитанию.

— Плохо тебя учили. Переучивайся.

— Что?..

— В твою дырку могут войти только мой палец, мой хер и моя сперма. Даже твой палец — нельзя. А уж резиновую дрянь неизвестно чьего производства — само собой.

— Простите, вы и впрямь сумасшедший?..

— Пока нет, но если ты будешь жрать что-то чужое, то, наверное, и впрямь свихнусь.

Этот вывихнутый разговор тоже был не только его виной. И на мне лежала ответственность. Если человек сознаёт, что свихнулся, то он уже не псих, — но я задала лишний вопрос и только испортила себе настроение. Не сумев скрыть кислую мину, я резко скривилась, а он, усмехнувшись, протянул руку и легонько надавил мне между бровей, будто разглаживая складку.

— Вот и ешь только моё. Я тебе всё отдам.

— Благодарю покорно. И в этом смысле — впредь не смейте меня трогать.

Палец, круживший между бровей, скользнул вниз по переносице и коснулся губ. В неторопливом движении, растиравшем мои припухшие губы, чувствовался дурной умысел. Я уже хотела было взять и укусить, но отдёрнула голову и бочком отступила в сторону. Покосившись на повисшую без дела руку, он беззвучно усмехнулся.

— Моя милая — шпана. А обещала ведь взять ответственность.

— И это я тоже беру обратно. С человеком, у которого извращённые представления о половой жизни, мне не по пути.

— И капризная к тому же.

— Не капризная. Вы вообще-то в курсе, откуда берутся дети?

— Есть способности — рожай.

Это не было ответом на мой вопрос. Но было в этом что-то странное. Тон лёгкий, а уверенность — будто говорил о том, чему ни за что не бывать, — и от этого мне сделалось как-то не по себе, и я невольно склонила голову набок.

— Дети — не моё, но если родишь — постараюсь.

— Что значит постараетесь?

— А что, и правда хочешь родить?

— Нет. Вовсе нет.

— Вот и умница.

Он, кому полагалось бы грызть меня — мол, что, моих детей рожать не хочешь, — согласился без малейшего сожаления, и недоумение моё только возросло. Слова о том, что он постарается после рождения ребёнка, тоже были странными. Обычно ведь стараются, чтобы ребёнка завести.

— Жарко, наверное. Пошли.

Сказав всё, что хотел, Тео взял меня за руку — мол, поднимаемся уже, — но в отличие от приподнятых, будто в улыбке, уголков губ глаза его были холодны и неподвижны. И этот тревожный разговор, и его застывшее лицо ещё долго крутились у меня в голове.

— Эм, а можно вопрос.

Той ночью, кое-как собравшись с мыслями, я осторожно открыла рот. Стюардесса, проводившая нас к местам, как раз отошла.

— Да, спрашивай.

— Вы ведь недавно сказали. Что, если есть способности, рожать.

Видно, мои слова застали его врасплох: он, оказывавший мне ненужную любезность, застёгивая ремень безопасности, поднял на меня взгляд.

— Ты всё ещё об этом думаешь?

— Я из тех, кто много думает. Эм, вы случайно… не делали операцию? Вазэктомию.

— Ага.