Контент удален!

— А если не буду трогать и руки не распущу — встречаться можно?

— Говоришь так, будто, скажи я «нельзя», ты бы и не стала встречаться?

Он усмехнулся, как человек, услышавший плоскую шутку. Я не ответила ни да, ни нет, но он и не торопил меня с ответом.

— Застегни. Плечо болит.

Перехватив мою руку, он подвёл её к своей рубашке. Привыкшая уже к его избирательной боли и притворству больным по необходимости, я молча принялась застёгивать пуговицу за пуговицей. В разрезе рубашки мелькали крепкие мышцы груди, и от этого мне стало отчего-то неловко; я отвела глаза, и над головой рассыпался тихий смешок.

— Хоть и встанет — терпи. Сексом займёмся дома.

Это ни в какие ворота. Не тому это говорить, кто чуть что вздёргивает своё хозяйство и кидается на меня. Я нарочито громко вздохнула, отвернулась и стала собирать раскиданные тут и там вещи. Вскоре явился Миллер. Когда мы покидали больницу, к которой я успела за эти дни привыкнуть, нас вышли проводить лечащий врач и медперсонал, — и у врача Тео было до того облегчённое лицо.

За рулём седана, что ждал у входа в больницу, сидел Гувер. Верный Гувер, растрогавшись чуть не до слёз, поздравил Тео с выпиской, но Тео на заднем сиденье был всецело поглощён тем, что разминал мне руку. Безболезненно ущипнув его за тыльную сторону ладони, я подсказала: «Скажите: „Ты тоже намучился“».

— Ты тоже намучился.

Голос был без единой интонации, безразличный донельзя. Но Гувер и от этого, кажется, расчувствовался: шмыгнул носом и вдобавок ударил по тормозам. Тело качнуло вперёд, и крепкая рука Тео преградила мне путь.

— Водить, блядь, разучился. Так и убьёшь.

— Виноват…

— Останови машину.

Сникший Гувер съехал на обочину. Пока он менялся местами с сидевшим на переднем сиденье Миллером, Тео тщательно меня осмотрел. И лишь после того, как я раз двадцать повторила, что всё в порядке, взгляд наблюдателя отступил.

До этого момента Тео был как будто не слишком не в духе, но чем ближе мы подъезжали к цели, тем мрачнее он становился.

Когда добрались до жилого квартала, он, словно ему стало нечем дышать, даже расстегнул на рубашке пару пуговиц.

Тут уж нельзя было не спросить. Скользнув взглядом по видневшемуся за окном дому Блэка, я медленно заговорила.

— Послушайте. С чего вы вдруг такой?

— А что я такого сделал.

— Делаете что-то непривычное. Вам, может, нездоровится?

Сбавлявшая ход машина встала окончательно. Он мягко провёл ладонью от моей макушки по длинным прядям, спадавшим за плечи, потом потеребил мне загривок и слабо улыбнулся.

— Надо иногда делать непривычное, иначе ты обо мне не вспомнишь.

Ответ его был безупречен. И мягкая улыбка в уголках глаз, и негромкий голос, и неспешная речь, и взгляд, требующий любви, — всё как всегда, прежний Тео. И всё же отчего-то у меня возникло странное чувство, будто на загривок, который теребил Тео, надет прозрачный поводок. Я нахмурилась от неизвестно откуда взявшейся гадкой мысли, а он велел не морщиться и разгладил мне складку меж бровей.

— Сходи. Только не слишком там веселись.

Определённо, с Тео что-то стряслось.

— Сходи.

— Да. Схожу.

— Угу. Иди.

— …Да.

Бог знает в который раз повторялось одно и то же прощание. Я неловко улыбалась и потихоньку опускала глаза. Он уже сколько твердил «иди», а схваченную руку нипочём не отпускал.

— …Я пойду.

Вот и сейчас. Я попыталась тихонько высвободить руку, а он, вместо того чтобы отпустить, сжал её ещё крепче и переплёл пальцы.

— Так не терпится уйти?

Придирки — бесплатным довеском.

— Да нет, вы же сами велели.

— Если, едва велю, радостно срываешься, мне до того обидно.

— Тогда уйду понуро.

— Хреново на душе. Может, вообще не пускать.

Видно было, что он не в духе. Не знаю уж, какая перемена в его душе толкала его на непривычное, но казалось, в нём ожесточённо борются два «я»: то, что велит меня отпустить, и то, что отпускать не желает.

— Бесит.

Тео разминал мою руку и вздыхал, а я лишь смущённо улыбалась. По опыту, в такие минуты лучше всего ничего не говорить и просто переждать. Скажешь «не пойду» — высока вероятность, что он бросит «ну, как хочешь» и развернёт машину; выкажешь же твёрдое намерение выйти — тут как тут зацепка: «Ишь, развеселилась? По ком это так соскучилась?»

— Ну что, противно тебе, что я разнюнился?

Молчать и просто хлопать глазами — тоже не лучший вариант. Теперь его раздражало даже моё молчание: слова кололи слух, взгляд, прилипавший к коже, был острым.

И лишь после того, как я долго нашёптывала ему на ухо, до чего люблю всё это его нытьё и как сильно люблю самого Тео, я смогла выйти из машины. Тео вышел первым и открыл мне дверь, и, прощаясь с двумя сидевшими впереди, я через зеркало заднего вида встретилась глазами с Миллером. Чуть сморщенные глаза и неловкая улыбка. Это было, несомненно, сочувствие.

— Трубку бери исправно.

— Хорошо.

Даже когда я вышла из машины, проводы продолжались. Тео метался, как взвинченный родитель, оставляющий чадо у воды. Бери трубку, не возьмёшь — снова взыграет подозрительность, не только жди звонков, но и сама позванивай, не слишком веселись, увижу, что опять под ручку с другим ублюдком или его лапаешь, — пеняй на себя, где попало разденешься — точно убью, и так далее.

Послушать со стороны человека несведущего — решит, будто я какая-то совратительница, что вешается на всех мужчин подряд. А я последние дни с душой кающейся грешницы преданно выхаживала больного Тео, проводя время в смирении. А он всё клюёт и клюёт, и оттого зарытая глубоко-глубоко обида тихонько подняла голову.

— Когда нотации закончатся?

Эти слова сорвались не с моих губ. Не знаю, с какого момента он слушал, но Блэк, перекинув руку через ограду, смотрел в нашу сторону со скучающим видом.

— Так задёргаешь — я бы и то сбежал.

По его разумению, он, верно, заступался за меня, но иной раз лучше не вмешиваться. Сейчас был как раз такой случай. Стоило Блэку влезть, как и без того стылое лицо Тео пошло трещинами. Голова, что склонилась набок, остро вздёрнутые брови, сузившиеся глаза. По одной мимике читались его мысли. Вот же выблядок.

— Что вы. Чтобы меня допрашивал такой красавчик — да это была мечта всей моей жизни. Просто прелесть. Прямо мой идеал.

Взгляд Тео, что тихо буравил Блэка, как хищник добычу, обратился ко мне. Даже на мой слух тон вышел до того деревянным, и Блэк подколол: «Вы по учебнику читаете?» — но в уголках глаз Тео заиграла мягкая улыбка. Будто хваля меня за старания, Тео взъерошил мне волосы и огляделся вокруг. А потом, обняв меня за плечо, указал на лавку в конце переулка.

— Сбегаешь вон туда, купишь мне воды?

— Прямо сейчас?

— Угу. Сейчас.

— Вы что задумали, как меня спровадите?..

— Да ничего. Тебя подожду.

— Не в том дело.

Ноги, понятно, не шли. Я медлила, переводя взгляд с Блэка на Тео, и тогда Тео, словно возвращая себе моё внимание, взял меня за подбородок, повернул лицом к себе и шепнул на ухо:

— Будешь мяться — выйдет, будто ты за этого ублюдка беспокоишься. А тогда я совсем съеду с катушек, красавица.

— Ещё сильнее?..

— Угу. Ещё сильнее.

— Сходите. Что случится — закричу, так что непременно бегите спасать.

И Блэк туда же, подал голос. Отведя большую руку, что и тут не утерпела снова мять мне щёку, я кивнула. Оставлять психа наедине с чокнутым было не по душе, но это всё же не такие безумцы, чтобы пускать в ход кулаки средь бела дня. Нет. Хотелось верить, что не такие.

— Я быстро.

— Иди с Гувером.

Стоило ли вдвоём идти за одной бутылкой воды.

Но не успела я и рта раскрыть, как обеспокоенный Тео постучал в окно переднего пассажирского сиденья. Гувер, будто только того и ждал, выскочил, встал рядом со мной и сказал: «Идёмте».

Пока мы торопливым шагом шли к лавке, я раз десять, не меньше, оборачивалась проверить, как там дела. О чём-то они вроде бы говорили, но чем дальше я отходила, тем холоднее становилось лицо Блэка. Шаг мой ускорился. Однако когда я, наскоро купив воду, вышла из лавки, Блэка уже не было видно.

— Чего ты всё оглядываешься. У инопланетян принято на ходу озираться?

Вышедший на середину переулка Тео коротко цокнул языком. Мол, ему досаждало, что я то и дело оборачиваюсь.

— Ага.

Что ни ответь — реакция, видно, будет не из приятных, и я кивнула, — в ответ раздалась усмешка.

— Под ноги смотри, когда идёшь. Ушибёшься — твоим нянькам влетит, малышка.

— Малышка? Вы, часом, не спятили?

— Холодная небось. Дай сюда.

Приняв бутылку, Тео в один присест осушил её до дна. А потом, бросив «увидимся позже», сам распахнул передо мной калитку, у которой давеча опирался Блэк. По его красивому лицу нет-нет да и проскальзывало раздражение, как у человека, что нехотя делает постылое дело, но, видно, склонился он к тому, чтобы стерпеть, и на этот раз отпустил меня сравнительно покладисто.

— Развлекайся. Заеду за тобой.

Не перегрелся ли он на жаре?

Ни с того ни с сего завёл про «малышку» — того и гляди, и впрямь заделается родителем. Кажется, даже мои папа с мамой, провожая меня в школу, такого не говорили.

Меня отчего-то пробрала дрожь, и пальцы, сунутые в карман, шевельнулись.

— Будешь строить глазки — увижу, тогда уж точно влетит.

— Вы же говорите, что я строю глазки, даже когда просто дышу.

— А ты дышишь похабно.

Чего он хочет — непонятно. Знаю, что лучше всего слегка пропустить мимо ушей и отвернуться, но накопившаяся за день обида росла и росла, и рука сама собой пришла в движение. Когда я спохватилась, средний палец уже был выставлен.

— Дерзит, малышка.

Тео скользнул взглядом по моему гордо торчащему среднему пальцу и сузил глаза. Но моё лицо, надо думать, скривилось куда сильнее. Я скривилась всеми чертами и зыркнула на него, а уголки губ Тео поползли вверх.

— И чего ты добиваешься. Отсосать тебе?

Осталась ни с чем. Живо спрятав руку, я, не оглядываясь, вошла в дом. Вопреки ожиданиям шумного веселья внутри было тихо. Едва я окинула взглядом гостиную, как, идя на шорох, направилась в кухню, — а там, у холодильника, стоял Блэк и пил прямо из бутылки, будто опрокидывал в себя воду залпом.