Когда я с запозданием вздрогнула, он, словно успокаивая, тихонько провёл по моей спине. Но в отличие от ласки, нежной, как взмах крыльев бабочки, поцелуй был как буря. Не успела я опомниться, как губы оказались прикушены, а пока я в испуге распахивала глаза, толстый язык протиснулся внутрь.
— П-погдите.
— Блядь, ожил будто. Раскрой пошире.
— Ммпх!
Это напоминало то трапезу изголодавшегося зверя, то грабёж захватчика, отнимающего всё моё подчистую — губы, язык, дыхание, слюну. Когда я забилась, замахав руками, приоткрытая калитка со скрипом подалась назад. Тут я наконец опомнилась.
— Минутку, минутку погодите.
Я что было сил оттолкнула не желавшего отрываться Тео. Не то это место, где такое творят, — на улице, когда даже солнце ещё не село.
— По-моему, это уже как-то не то.
И в доме творить такое не годится. По крайней мере, сегодня. После долгого дня мне нужен был не секс, а отдых, а впусти я его сейчас — что будет дальше, ясно как день. Поэтому я решила: помирение там или что — отложу на завтра, а сегодняшний разговор на этом и закончу.
— Ну вот, опять она за своё.
Но чуткий мужчина в такие моменты, наоборот, делается дубоват. Просто действие было не ко времени и не к месту — а вовсе не он сам мне противен и не отвергаю я его. Но дурной нрав никуда не девается: не совладав с собой, Тео раздражённо насупился с нетерпеливым видом.
— Что не то. Что именно не то.
В знойный летний день окатить ледяной водой — наверное, ощущение как раз такое.
Глядя на Тео, из крупного пса снова обернувшегося ростовщиком, я будто очнулась, словно меня держало в плену какое-то наваждение и вдруг отпустило. Открылась и правда, что таилась за слоями усталости и за смазливым лицом.
Горбатого могила исправит. Эта поговорка тут в самую точку. Тут не отделаешься «как-нибудь обойдётся». Точно так же, как сейчас, едва я чуть поддалась, он сразу показал своё истинное нутро, — пройдёт несколько дней, и мы наверняка снова сцепимся из-за того же самого, разозлимся и переругаемся. До сих пор всё кое-как катилось лишь потому, что я, слабая сторона в этих отношениях, добровольно гнула спину в роли полнейшего слуги, — но и червяк, если на него наступить, и тот извернётся: я тоже вымоталась. Тео был мужчиной, который мне не по силам.
— Мы. Я о том, что мы — это, кажется, не то.
Стерев тыльной стороной ладони влажные губы, я шагнула за калитку. Лицо его тоже плачевно скривилось.
— Стой.
— Не хочу.
— Райли.
— Извинения приму. Но если опять увяжетесь следом, в другой раз готовьте уже не извинения, а конверт с деньгами на свадьбу. Возьму да выскочу замуж за первого встречного.
— Блядь, эй.
— Что такое.
Действие вышло сокрушительное. Видно, одна мысль об этом была ему противна: в зрачках, впившихся в меня, забушевала лютая стужа. Дыхание участилось. Мышцы напряглись, и под рубашкой бурно заходила вверх-вниз крепкая грудь.
Он крепко сжал кулак, словно подавляя рвущиеся наружу чувства, и из руки со вздувшимися венами капля за каплей закапала алая кровь.
— Идите сначала залечите руку. Кровь хлещет.
Просто так развернуться было неспокойно на душе, и я, оставив на прощание это участливое слово, закрыла калитку. Его дёрганое лицо и окровавленная рука кружились в голове, но больше я ничего сделать не могла. Впускать внутрь и лечить я не собиралась, как и снова выходить, чтобы спокойно всё обсудить.
— Что у него за характер, в самом деле. Это до чего кулак сжать надо, чтоб кровь пошла.
Я плюхнулась на диван и пробормотала это вслух, но муторное чувство не исчезло. Раз десять вздохнув, глядя в потолок, я поплелась в ванную. Но и тёплые струи воды не справились со скребущей тревогой на сердце. И когда сушила мокрые волосы, и когда смотрела на отчего-то казавшуюся огромной кровать — Тео всё не выходил из головы.
Я понимаю. Тео мне противен, но даже после всего, что он со мной творил, он мне не отвратителен, потому что чувства есть, — оттого он постоянно занимает мои мысли и не даёт покоя.
Досадно это.
Как в детстве, когда я, ещё несмышлёная, мечтала о нежном и сладком первом поцелуе, а на деле он отдавал кровью, — так и чувства к кому-то оказались совсем не такими, как в мечтах. Не та трепетная, щекочущая нежность — щемящая, свежая, от одной мысли о которой замирает сердце. Скорее так: мужчина, что творил одни лишь мерзости, стал казаться чуть менее мерзким и видеться самую малость иначе.
А ещё поразительнее — то, в какой момент я осознала чувства, о которых сама не знала. Когда, вымотанная до предела, собралась всё прекратить — и вместе с глубоким разочарованием пришёл вопрос. Что, может статься, я прикипела сердцем к этому смазливому психу, и, как ни удивительно, эта самая «привязанность» — возможно, горстка симпатии. Нелепое прозрение.
Просто уму непостижимо. Поговорка про то, как под мелким дождём незаметно промокаешь, — в самую точку. Оглядываясь, понимаю: так и есть. Я ворчала и притворялась, что мне противно, но не все мгновения были противны. Бывали мгновения, когда я колебалась.
— Тяжко мне слышать твой голос, красавица.
Бывали мгновения, когда голос дьявола звучал отрадно...
— Поцелуй меня. Тогда отпущу.
Бывали мгновения, когда чушь собачья звучала на удивление романтично...
— Да и что мне с этих цветов. Лишь бы ты была красивой — и хватит.
Бывали и времена, когда его лицо в мерцании тусклого, бледного света фонарей казалось особенно красивым.
Всё делал по-своему, а когда мне было плохо, делался непривычно нежным; пока тявкал на меня, ни разу не забывал про еду; а кто всю ночь не давал спать, изводя меня, тот же потом, если оставался один, ворчал, что у него от этого паршиво на душе, и будил меня, — этому странному мужчине я отдавала своё сердце.
Но оттого что я обнаружила в себе крупицу симпатии, о которой сама не подозревала, ничего не меняется.
Это не та всепоглощающая страсть, ради которой я положила бы всю свою жизнь, и правильнее завершить всё, пока это непонятное чувство не разрослось.
— И почему мне всё-таки так не по себе.
Сон не шёл.
Пока я вырывалась с парковки, на душе было просто легко, и я весь день моталась туда-сюда, так что, казалось, рухну где угодно и тут же отрублюсь. Но лицо Тео и его окровавленная рука всё мелькали перед глазами, и в груди было глухо. И кровать почему-то казалась слишком широкой.
До чего же лукаво человеческое сердце. У Тео ведь и привычки во сне странные: он спал, обнимая меня, как любимую игрушку, и не было ничего неудобнее этого. К тому же чуткий до невозможности. Стоило мне, ворочаясь во сне, попытаться выбраться из его объятий, как он липнул: «Ты что, куда?» Стоило мне, проворчав «душно и тяжело», откатиться к краю кровати, как он снова следовал за мной, стискивал так, что не шевельнуться, и похлопывал по спине, будто убаюкивая ребёнка. И говорил. Терпи.
Я что, кунжутное масло, что ли, что меня всё «выжимать» велят.
Если он хочет, чтобы я спала спокойно, ему бы не стискивать меня так, что не вздохнуть, и хлопать по спине, а просто отодвинуться, — но этого он не понимает. И тут забота вышла наперекосяк.
Мне всегда было обидно, что не получается развернуться на просторном матрасе. Оттого-то я каждый день твёрдо решала: сегодня уж непременно отправлю его домой и буду спать вольготно, раскинув ноги и катаясь по постели.
Но стоило мне завладеть кроватью целиком, как стало почему-то пусто. Очень странно.
С самого детства я всегда засыпала одна, и спать в одиночку мне привычно. Но, видно, как сама того не заметив, я отдала своё сердце, так же незаметно я привыкла и к тем крепким объятиям.
Не в силах совладать с растревоженным сердцем, я ворочалась, потом закрыла глаза. И, вопреки своему же ворчанию, что сон не идёт, опять уснула в два счёта. Даже не заметила, что заснула. Когда я открыла глаза на звук звонка, солнечный свет, пробившийся сквозь шторы, расчертил тёмную спальню белыми полосами.
— Здравствуйте, госпожа Шнелло.
Девять часов две минуты утра. Звонил адвокат. Кхм-кхм. Откашлявшись и прочистив горло, я ответила: «Да, здравствуйте».
— Сегодня новости и впрямь хорошие. Только что сообщили: с господина Брауна сняты обвинения, его сию минуту отпустили.
От этой новости вся сонная одурь разом улетучилась. После встречи с Тео у дома все мои мысли утекли к нему, и образ Харпера, на время забытый, разом всплыл во мне в полную силу.
С большой долей вероятности это была воля Тео, но с какой бы целью он ни отпустил Харпера, сейчас я просто была рада. Поблагодарив, я завела речь о гонораре за успех, но адвокат смущённо усмехнулся, мол, он ничего и не сделал. Вместо этого сказал другое.
— Только вот что. Вмешиваться в личную жизнь клиента — дело деликатное, но всё же — хорошо, что вы расстались. Найдите себе мужчину получше, чем Раньери.
Это значило, что Тео — плохой мужчина. По одному только осторожному, но отчего-то кислому голосу яснее ясного рисовалась вчерашняя сцена. Тео, наседающий с требованием набрать номер, и адвокат, нехотя достающий телефон.
— Спасибо за труды.
Стало горько, но сказать больше было нечего, и, пообещав снова позвонить, если опять понадобится адвокат, я завершила разговор. Облегчённо выдохнув, я опустила взгляд на экран — там было непрочитанное сообщение.
Незарегистрированный контакт
Проверь.
И позвони.
8:58
Отправителем, по всей видимости, был Тео, и «проверь», о чём он говорил, относилось, похоже, к новостям про Харпера. Сообщение, небрежно брошенное с таким видом, будто он делает одолжение, — после того как сам же сцапал ни в чём не повинного человека, — было дико, но вместе с тем уживалось и облегчение: хорошо, что хоть теперь отпустил.
Незарегистрированный контакт
Не хочешь — так хоть ответь.
9:04
Видно, он не работал, а только и пялился в телефон: едва пропала отметка «прочитано», как тут же прилетело сообщение. Я призадумалась. Можно ли хотя бы написать, что проверила, или правильнее вообще проигнорировать.
Не знаю. Останься в нём один только облик ростовщика, я бы фыркнула и легко проигнорировала, но даже зная, что это уловка, чтобы меня завлечь, слабый облик — как он цеплялся, твердя «я виноват», — и окровавленная рука всё не давали покоя сердцу. А с другой стороны, сразу же послушно отвечать тоже вроде как не то.
