Бесстрастное лицо, ровный голос. Всё это казалось до странного нереальным, и я медленно моргала, силясь собрать разбежавшиеся мысли.

— Как…

Я хотела спросить, как он сюда попал, но задавать такой вопрос человеку, который при первой же встрече ворвался в чужой дом и швырнул гранату, было бессмысленно. Да как-как. Через дверь, разумеется, вошёл.

— Что — как?

Он приподнял бровь — мол, чего недоговариваешь.

— Да всё думаю, как же такая важная персона снизошла до этакой убогой дыры. Вы ведь, наверное, страшно заняты.

— Занята тут ты.

— И то правда. Голова ни на миг не отдыхает — всё думаю о вас, милый.

Не зря говорят: что ни делай, набьёшь руку. Слова, от которых поначалу мутило и которые еле выдавливались, теперь лились сами собой, как вода.

Тео какое-то время молча смотрел на меня, потом опустил голову и прижал пальцы к уголкам глаз. Эту его привычку я подметила недавно. Когда ему очень хорошо, он трогает уголки глаз с улыбкой; а когда до отвращения противно — вот так, со вздохом, будто и видеть меня не может.

— Это насколько надо расхвораться, чтобы дрыхнуть и не заметить, как в дом вошёл человек.

— Ах. Так вот она какая, сила любви? А откуда вы узнали, что мне нездоровится?

— Гувер.

— Вот же разлучник. Честное слово, ревность меня просто убивает. Это ж надо — поговорить с вами наедине!

— С ума сойти.

Разговор, ходивший по кругу, явно выводил его из себя. Ещё недавно ровно то же самое чувствовала я. Сдержав уголки губ, которые так и расплывались в злорадной ухмылке от сладости мести, я живо поднялась. Оставила его сидеть на диване — он недоумённо смотрел на меня снизу вверх — и направилась на кухню.

Достала из холодильника бутылку с напитком и замешкалась: нести так или разлить по стаканам? — как вдруг ощутила на себе странный взгляд. Закинув ногу на ногу, он сидел на диване и сверлил меня таким пронзительным взглядом, будто собирался сожрать. Что такое, опять чего это он? Жуть.

По привычке я было сжалась, но лишь на миг. Расплывшись в блаженной улыбочке — мол, я и этому свирепому взгляду несказанно рада, — схватила бутылку сока и засеменила к нему. Плюхнулась вплотную, открутила крышку, сама пригубила первой и протянула ему.

— Вкусно. Можете пить.

Я надеялась, что он раздражённо буркнет: с чего ты суёшь мне недопитое? — но он только усмехнулся, будто не веря своим глазам, и в один присест осушил всю бутылку.

Глядя на ходивший вверх-вниз кадык, я вспомнила об Адаме. Адам прав. Я ещё не до конца ему опротивела. Если бы он и впрямь меня видеть не мог, не было бы причин ни являться ко мне домой, ни без колебаний допивать за мной из одной бутылки.

Стыд и самоедство, что весь день меня изводили, как рукой сняло. И когда только мы успели прикипеть друг к другу, чтобы он разыгрывал из себя парня, у которого любовь остыла, а расстаться мешает привязанность, — бог его знает; но чтобы вытравить эту остаточную привязанность, лучшего способа всё равно не сыскать.

— Чего уставилась.

Видимо, я слишком пристально на него таращилась — Тео склонил голову набок и спросил. Я по заученному сценарию расплылась в улыбке: «Смотрю на вас и не могу насмотреться», — но он пропустил это мимо ушей, взял со столика мой брошенный телефон, отковырял прилепленный снизу чип и раздавил его ногтем. От радости я чуть не завопила. Поспешно прикрыв расплывающийся в ухмылке рот, я округлила глаза, изображая потрясение, и спросила:

— …Зачем… зачем вы его снимаете?

— Ты же мне работать не даёшь.

— Я? Если скажете, чем именно мешаю, я постараюсь исправиться.

Он не сказал ни слова. Но смысл и без того был ясен. Ещё бы тут поработаешь. Я то и дело, как полоумная, вслух распевала ему дифирамбы, скребла по микрофону, разводя помехи, а вдобавок ещё и музыку врубала да в игры на телефоне резалась — поневоле уши взвоют. Может, я перегнула.

Раз уж он сам додумался снять чип, видно, ему пришлось совсем туго, — и мне ни с того ни с сего стало совестно. А когда я вспомнила ещё и о чудовищном событии, что ждёт его через несколько дней, моя приподнятость съёжилась, как проколотый воздушный шарик. Ему и впрямь несладко придётся.

— Ничем. Не исправляйся.

Ответ запоздал. И смысл вышел двусмысленный: то ли «поздно уже что-то менять», то ли «и так хорошо». Первое ещё понятно, а вот второе — загвоздка. Не может же ему это нравиться. Особо-то я ему не по душе — так чего тогда?

Он ушёл, но брошенные им слова нет-нет да и будоражили мысли. Под душем, за перекусом, посреди привычного бормотания себе под нос меня вдруг настигала смутная, неприятная мыслишка, и я недоумённо склоняла голову.

— Спрошу напрямик. Как вам в последнее время ваш начальник? Я хорошо справляюсь?

Спросить было кого — только одного человека. Гувера.

Подгадав ко времени, когда Гувер приезжает на работу, я резко распахнула ворота и выскочила наружу — и он, только-только вылезавший из машины, при виде меня заорал. «Блядь, я думал, привидение!» — рявкнул он, злобно зыркнув, и тут же, побледнев до синевы, зажал себе рот. Похоже, он опасался прослушки, так что я сообщила: «Жучков больше нет», — и он страшно растрогался.

На загадку, что Тео обронил минувшим вечером, Гувер отреагировал скептически. Мол, я так разыгрываю полоумную, что ему попросту неохота со мной возиться, вот он и отделался первой попавшейся отговоркой. И задал встречный вопрос: а мне самой понравился бы мужчина, который так же ко мне липнет?

Я внимательно следила за пальцами Гувера. Проверяла его привычку: всякий раз, когда он врёт или предаёт начальство, он простодушно скрещивает пальцы. Меня грызло подозрение — а не шпион ли Гувер, подосланный Тео; но пальцы его были прямы. Странно. Может, и правда мне просто мерещится.

— Мы почти у цели. Поднажмите ещё немного.

Что-то неуловимое, чему я не могла подобрать названия, саднило, как заусенец, и не давало покоя, но я всё же кивнула. Главное, ледяная холодность Тео не изменилась ни на йоту — и это хоть немного успокаивало.

Распорядок мой тоже оставался прежним. Вовремя звонишь Тео, рассыпаешься во всевозможных любезностях — глядишь, и день пролетел; вот и сегодня так же. Стояла жара, и я, опустив ноги в бассейн на заднем дворе, нараспев перечисляла, как же я по нему соскучилась, и заодно прикидывала, что приготовить на ужин. Вспомнила про пустой холодильник и как раз раздумывала, не съездить ли в магазин, — и тут-то это и случилось.

— Ну так приезжай.

Плеск воды разом стих. Вот это поворот. Влюблённой по уши женщине полагалось бы, не помня себя от счастья, мчаться туда, где он, — но сегодня и жара стояла, а главное, шевелиться было до ужаса лень.

— Нет-нет. Я-то, конечно, хочу приехать, но не могу же я докучать вам, занятому. Как бы тяжело ни было, я уж потерплю.

— А это не тебе решать.

— …Что?

— Я ни разу не говорил, что ты мне докучаешь.

Если подумать, и вчера, и позавчера я ведь не заговаривала о встрече. Вчера тоже стояла удушающая жара.

Но разве не к лучшему, если мы не видимся? Всё ведь шло как по маслу — чего это его опять понесло?

Голова шла кругом от попыток разгадать его настроение, которое вроде бы вот-вот ухватишь — и никак. Но пусть я и не понимала, из каких соображений он снова капризничает, зато твёрдо знала, что мне сейчас полагается делать.

— Вы где?

Надо было с ним встретиться. Подозрение ли, каприз ли — для начала следовало приехать, явить ему всё ту же осточертевшую себя и проследить за его реакцией. Он скинул сообщением адрес — и, как назло, это оказался корпус «Б» пентхауса, что был на ремонте.

Гуверу очень не нравилось, что Тео зовёт меня в пентхаус, и он на всякий случай настойчиво наказал: явишься туда — отыграй несносную чудачку как следует, на всю катушку.

Когда даже самопровозглашённый эксперт по Тео подлил зловещих слов, тревога только выросла. Пока лифт полз на самый верхний этаж, я смотрелась в зеркало и репетировала всевозможные отталкивающие гримасы.

Не зря говорят: и собачье дерьмо на что-нибудь да сгодится [1]. К счастью, чудаков вокруг меня хватало, так что я припомнила безумные взгляды хозяйки сэндвичной и Гувера и изо всех сил выпучила глаза.

[1] Корейская поговорка: «и собачий помёт на что-нибудь да сгодится» — мол, даже от никчёмной на вид вещи однажды бывает прок.

— Пффх.

Я так увлеклась, что не заметила, как лифт приехал. Обернулась на смешок — и за раскрытыми дверями увидела рослого мужчину.

Мужчина опустил голову, будто сдерживая смех, и прикрывал рот рукой — но красоты этим было не спрятать, и стыд мой удвоился. Я торопливо выскочила из лифта и зашагала куда ноги несли.

— Вам туда не надо. Здесь всего одно жильё на этаж.

— А, да. Спасибо.

Я было поворчала под нос — ну надо же, опять не в ту сторону, — но осеклась. Пентхаус и впрямь занимало одно-единственное жильё, а значит, и этот мужчина пришёл к Тео.

— …А?

Я переводила взгляд с наглухо запертой входной двери на мужчину и недоумённо наклоняла голову, а он, уже шагнувший в лифт, кивком указал на дверь.

— Заходите. Вас, кажется, ждут.

Мужчина приветливо улыбнулся и помахал рукой — и в тот же миг дверь резко распахнулась. Машинально махнув ему в ответ, я вздрогнула и обернулась. Это был Тео.

— Чего застыла?

Похоже, он спрашивал, чего я тут торчу, вместо того чтобы войти, — и выглядел крайне не в духе. Особенно тем взглядом, каким он впился в мою нелепо повисшую в воздухе руку: таким пронзительным, что казалось, запястье вот-вот отрежет.

— …Та-да.

Я развела руки и через силу растянула губы в улыбке, но его ледяное выражение не дрогнуло.

В тоскливой, неловкой тишине хихиканье, доносившееся из лифта, покалывало мне спину — но лишь мгновение. Стоило колючему, как иней, взгляду метнуться к мужчине, смех разом оборвался, и наступило свирепое безмолвие, подобное арктической стуже.

— Ты — заходи.

— Есть.

— А ты, блядь, проваливай.

— Да-да.

В отличие от меня, вся сжавшейся, мужчина отвечал нахально, и меня разбирало любопытство, кто же он такой; но сейчас было не время гадать о незнакомце — следовало угождать тому, кого я уже видеть не хотела. Атмосфера стояла такая, что чуть оступишься — костей не соберёшь, так что и своё «я» влюблённой женщины я бережно отложила в сторонку.

— Заходи.

Я двинулась за ним по длинному коридору, и, стоило войти в гостиную, первым, что бросилось в глаза, были бумаги, в беспорядке разбросанные по столу.