— Тут, похоже, какое-то недоразумение. Кроме команды, мы никого на борт не брали. Уж если кого искать, так на суше, — что вы найдёте посреди открытого моря? Нам надо прибыть точно по расписанию, а вы держите нас тут, ни туда ни сюда, — и я оказываюсь в крайне неловком положении.

Капитан учтиво подлаживался под государственную власть, что хуже всякой банды, но если свести всё к одной фразе — это означало «проваливайте».

— Как поступим?

Когда Миллер спросил это голосом ещё тише прежнего, Тео тихо вздохнул.

— Задержку мы компенсируем.

— Что?..

— Где чертежи судна?

Я сполна прочувствовала, почему его прозвали Бешеным Псом. Воистину жуткий мужчина. На этом месте можно бы и махнуть рукой, и повернуть назад. Компенсация компенсацией, но его упорная решимость во что бы то ни стало отыскать меня, сверяясь даже с чертежами, просто поражала.

К тому же это вполне здравое предложение — без угроз, без запугивания и сопутствующего им беззакония — совсем не вязалось с тем Тео, какого я знала. Так вот, значит, как он на людях изображает приличного человека. Вот оно что. Значит, он гадина исключительно со мной. Подлец.

— А, да. Они в капитанской рубке.

Капитализм — штука удобная. От недавней неуступчивости не осталось и следа: заметно подобревший капитан сказал «Прошу за мной» и повёл Тео. Вскоре шаги удалились, и дверь кладовой затворилась.

Выбраться из ящика я смогла лишь спустя долгое время; аджосси, потихоньку вернувшийся в кладовую, откинул крышку и позвал меня: «Дональд, вылезай! Все ушли!»

Оказалось, ещё когда аджосси заходил в кладовую с другим матросом, он заметил меня, прятавшуюся за стеллажом. Он цокал языком: с такой-то неуклюжестью куда мне бежать; спасибо ещё, что вошедший с ним матрос оказался ненаблюдательным, — будь там кто другой, давно бы заметил.

— Спасибо вам. Но почему вы меня укрыли?

— Человеку ведь положено платить за добро добром, разве нет?

— За добро?

— По правде сказать, я уже знаю, что ты — Разносчик Пиццы. Разносчик Пиццы — благодетельница, спасшая мою дочь, вот я её лицо хорошенько и запомнил.

Кого ж это я спасла.

Не помнила, но по обстановке следовало, видно, согласиться, и я молча ждала. И тут аджосси, увлажнив покрасневшие веки, вдруг бухнулся на колени.

— Ой-ой, вы, вы чего это!..

— Я вам бесконечно благодарен.

— Что?

— Благодаря тому, что вы пожертвовали крупную сумму детскому отделению, и мою дочь смогли прооперировать. Я вам искренне благодарен. Спасибо вам.

При виде аджосси, что, согнув свою громадную тушу, кланялся мне до земли, во мне вдруг вскипело непонятное чувство, и горячий комок подкатил к кончику языка.

Значит, не одни лишь бесполезные дела я тут творила. Кажется, это была капелька гордости, и волнение, и тоска по семье, что осталась где-то бесконечно далеко. Потому что мне вспомнился отец — как он, когда болела сестра, крепко сжимал руки доктора и кланялся так, что лоб касался земли.

— Встаньте. Ну же.

Шмыгнув носом, я ухватила аджосси за руку и потянула, и он, грубо растерев глаза, поднялся.

— А чем именно болела ваша дочь?

— Ринитом. Вы пожертвовали такую огромную сумму, что льгота досталась даже моей девочке.

Растроганность была крайне недолгой. То, что болезнь не тяжёлая, — это, конечно, к счастью, но что-то неуловимо неприятное всё же оставалось.

Если подумать, и сестра в тот день была не тяжело больна — кажется, её просто замучил жуткий запор, и ей сделали клизму. Стоило вспомнить лицо мамы, что лупила отца по спине: «Стыдоба, не позорься», — и последняя горстка растроганности бесследно стёрлась.

— И не говори. Такой переполох был.

Едва покончив с благодарностями, аджосси непринуждённо вернулся к «тыканью» и заодно поведал мне о Тео.

Радиограмма от VCI пришла около одиннадцати вечера. Вскоре после приказа причалить появились Тео и прочие агенты VCI — на вертолёте. Вид у них, сходивших с вертолёта, был такой грозный, что поначалу аджосси решил, будто на судно пробрался террорист, и здорово перепугался, — это он тоже добавил.

Они проверили не только машинное и ремонтное отделения, но и открыли да осмотрели каждый из добрых нескольких сотен контейнеров; а место, чтобы спрятаться, я выбрала, мол, бесподобное — и аджосси показал большой палец.

Когда весь этот долгий переполох улёгся, капитан, провожая уходивших ни с чем, спросил: да кто же такая эта пропавшая, что её так разыскивают, — и Тео, бросив ответ, поднялся в вертолёт. «Возлюбленная. У моей милой сейчас охлаждение чувств».

— Порядочный, основательный, да и собой хорош. Такой, как Раньери, — да это же лучший жених во всей Сан-Гуариде, разве нет? Охлаждение чувств, надо же. Тц. Решительно не понимаю нынешнюю молодёжь.

А ведь только что краснел глазами, благодаря за то, что дочери сделали операцию от ринита. Аджосси мигом переметнулся на сторону Тео.

«В жизни он куда лучше, чем по слухам; за таким мужчиной и горя знать не будешь; мужчину мужчина насквозь видит — и этот не из тех, кто дурью мается; проветрись в меру да возвращайся и выходи замуж». Аджосси не поскупился на напутствия, которых я вовсе не просила.

— Да.

Я лишь горько усмехнулась.

* * *

Благодаря давнему доброму делу и помощи аджосси я благополучно добралась до Аль-Джихары.

И когда только нахваливал Тео и пилил меня — мирись, мол, скорее. А как судно причалило, аджосси, будто высматривая следы Тео, по-шпионски тщательно оглядел всё вокруг порта Аль-Джихары и лишь потом вывел меня за его пределы.

— Если вдруг потом Раньери станет вам угрожать или пугать вас — расскажите ему всё, что знаете. Обязательно. И даже если не угрозы, а вознаграждение предложит — всё равно расскажите. За меня не беспокойтесь.

Я хотела сказать: не лезь под удар, храня верность попусту, а поступи так, как лучше тебе. Развитие более чем вероятное, но аджосси лишь рассмеялся — «хе-хе», — будто услышал забавную шутку. А потом добавил совет: в Аль-Джихаре с порядком совсем худо, так что лучше бы мне, по возможности, вернуться.

Я и сама не собиралась задерживаться в Аль-Джихаре. Я планировала раздобыть поддельное удостоверение и как можно скорее уехать в Монтерию.

Расставшись с аджосси и наконец оставшись одна, я первым делом нашла ночлег. Это был мотель — на вид хоть сравнительно чистый. При заселении мне даже сделали комплимент, что усы у меня шикарные, и настроение поднялось. Фломастер-то был на водной основе, и его так удачно размазало, что усы выглядели даже естественнее, чем сразу после рисования.

Бросив сумку в номере и наскоро, до свежести, приняв душ, я направилась в ближайшую бургерную. Едва получив заказанный бургер и отвернувшись от стойки, я столкнулась с кем-то плечом.

— А?

Напиток на подносе качнулся, грозя вот-вот расплескаться. Я проворно нагнулась и отхлебнула из стакана, и над моей головой рассыпался смех.

— Онни?

Боже мой. Это был рыжий — теперь, правда, уже черноволосый.

— Онни, ты-то что здесь делаешь?

— А ты что здесь делаешь?

— Онни, ты меня с ума сведёшь. Это что за усы?

— А у тебя что с цветом волос?

Каждый твердил своё, разговор не клеился, и мы — и я, и рыжий — смущённо улыбнулись и умолкли. Но мир длился крайне недолго. В голове вдруг вспыхнула багровая сигнальная лампа, посылая сигнал тревоги.

Босс «Ред Уина» мёртв, рыжий — член «Ред Уин Бразерс», и он вполне может желать причинить мне вред.

Официально его смерть — следствие раскола внутри тюрьмы, но по сути это было заказное убийство, так что вину за гибель босса вполне могли возложить на меня. Ведь и охранять меня Гувера приставили именно по этой причине.

— Ладно. Я первый скажу. Я-то, само собой, сбежал сюда из-за твоего, онни, ухажёра.

Поводов опасаться рыжего стало на один больше. Мотив для мести был даже очевиднее, чем гибель босса.

Я мелкими шажками пятилась и прикидывала, как быстро смогу выхватить пистолет, — но поднос в обеих руках ладно, а вот сам процесс, когда снова, как бабка за заначкой, придётся неуклюже задирать одежду, казался невыносимо позорным. Нет, так не пойдёт. Спроважу-ка я его поскорее и первым делом куплю кобуру.

— Я приехала тренироваться. Я это регулярно делаю.

— И твой ухажёр, онни, тебя сюда отпустил? Что-то не верится.

— Говорю же, не ухажёр он, ну сколько можно. Если не веришь, может, посторонишься?

Я прошла мимо него — он пусто хихикал, будто ему в лёгкие ветром надуло, — и поставила поднос на столик, а он засеменил следом и плюхнулся на стул напротив.

— Мест полно — а ты непременно сюда?

— Если поверю, что ты не возлюбленная Раньери, можно мне сесть?

— Ты же не веришь.

— Угу. Но раз уж мы тут встретились, я так рад, что хотя бы притворюсь, будто верю.

И это надо вести такие непродуктивные разговоры над стынущим бургером.

Сколько я ни сверлила его недовольным взглядом, рыжий лишь подпирал подбородок ладонью и ухмылялся — пересаживаться явно не собирался. Пересяду я — он тут же увяжется следом; тяжело вздохнув, я развернула обёртку чизбургера и откусила большой кусок.

— Онни, ты ведь тоже знаешь, что наш босс умер.

— Кхе-кхе.

До чего же я растерялась от внезапного выпада. Я поперхнулась и закашлялась, а рыжий с притворно-сочувственной, мерзкой миной протянул мне салфетку.

— Прости. Не думал, что ты так испугаешься. Ты, онни, так настороже, вот я и подумал — может, из-за босса? — и сказал это, чтобы разрядить обстановку.

— …

— В общем, если дело в этом — не парься. Главное, чтоб самого меня не убили, а так.

Вот же, до чего неприятно цепляющие слова. Хотела я того или нет, но к тому, почему рыжий оказался в Аль-Джихаре, я имела самое прямое отношение.

Без надобности прочистив горло, я взяла стакан.

— И на тебя, онни, я зла не держу. Ты мне очень даже нравишься.

— Угу. Это все так.

— И правда. Где ещё встретишь женщину, которая разгуливает с нарисованными усами.