Вдобавок он, как и подобает извращенцу, всякий раз, видя место соединения, мокрое и хлюпающее от его же выделений, возбуждался ещё сильнее и неистовствовал.

Один раз, вконец измотанная, я взмолилась: так ведь и помру прямо в постели, нельзя ли хоть немного передохнуть, — и он неожиданно покорно вынул член. А потом, пожирая взглядом побелевшее, влажное лоно, провёл рукой по своему могуче вздыбившемуся стволу.

Растеклась вся, неряха, а до чего ж красиво…

Потеки ещё…

Ну? Живо.

Видно, одного созерцания ему было мало: он легонько тёр обострившийся бугорок, подстёгивая своё извращение, и плотно сомкнутое лоно, приоткрываясь, выталкивало жидкость, похожую на жидкую кашицу. И в тот же миг из-под его носа струйкой потекла ярко-алая кровь.

— Твоя дырка, блядь, сама выжимает из меня сок, а ты говоришь «хватит»?

Вот и сейчас. На переносице у него, свирепо вгонявшего — хлоп — и ловившего мой взгляд, остался тёмно-багровый след.

До какой же степени надо помешаться на сексе, чтобы дошло до носового кровотечения. Это могло бы выглядеть смешно, а след крови, оставшийся как отголосок возбуждения, — жалко. Но точёные черты и крепкие мышцы наделяли особым смыслом даже какую-то носовую кровь, превращая его в дикого самца.

— Я н-не, ха-а, делала. А, м-м…

В том-то и беда. Глаза уже сами собой закрывались, но стоило увидеть бушующего от возбуждения Тео, как угасавший огонёк вспыхивал снова. Но и это раз-другой. Теперь я так вымоталась, что даже держать глаза открытыми было через силу.

Вперёд, вбок, ползком на четвереньках — пока он не ловил меня, — и сзади, вцепившись в раму, и снова спереди. Сколько раз я кончила — не помню, сколько часов не могла выбраться из постели — тоже.

До предела обострившееся тело вздрагивало и взлетало к пику от малейшего раздражения, а хитрющий Тео, стоило мне выглядеть уставшей, то двигался медленно-медленно, то, мелко поддразнивая, наслаждался моей задыхающейся реакцией.

Первые раз-другой я от досады то слегка напрягала живот, то раздражённо требовала: давай уже быстрее, — но это был не лучший выбор. Всякий раз он, будто только того и ждал, с обезумевшими глазами набрасывался, а мучилась-то опять я.

— Кто разрешал спать.

В голосе его, только что закончившего извергаться, сквозило томное удовлетворение. Не будь я в таком состоянии, что и пальцем шевельнуть нет сил, голос этот был так несносен, что захотелось бы влепить ему затрещину. И поразительно. Я ведь только висела на нём да тряслась — и то так измучилась, а он непонятно с чего как огурчик, и прижимающиеся губы, словно возвещавшие начало очередного долгого действа, теперь даже пугали.

— Больше не мо, гу. Правда нельзя…

— Тяжело?

Выжав из себя последние силы, я закивала так, что голова чуть не отвалилась, а он, словно раздумывая, смилостивиться или нет, медленно повёл бёдрами и осыпал поцелуями всё моё лицо.

— Боюсь, что моя милая снова сбежит, вот и член вынуть не могу. Как же быть.

— Н-не уйду. Не могу. Даже прогоните — не уйду. Пощадите…

Его губы скользнули по распухшим губам, воспалённым векам и разгорячённой щеке и коснулись уха. Он тихо засмеялся, и смех, похожий на вздох, защекотал ухо, а ещё не вынутый член покачивающе постучал по моим стенкам.

И-ик. Я невольно сжала плечи — но недолго. Потихоньку отталкивая его, я состроила самую жалобную мину, а Тео, покусывавший мою мочку и наслаждавшийся послеигрой, похожей на прелюдию, обиженно свёл брови.

— Обидно. Со стороны послушать — решат, что я тебя живьём ем.

Пока он добавлял ненужные слова — мол, его член я смачно жую и не отпускаю, оттого и вынуть нельзя, — погружённый в мою плоть ствол знай себе разбухал. В ладони, скользившей по моему боку, тоже сквозила похоть, и я, обомлев, лишь смотрела на него вытаращенными глазами да мотала головой.

— Ч-что такое?.. Почему, почему опять растёт?.. З-завтра, давайте завтра. Ах, сейчас правда нельзя. Не могу…

— Завтра?

— Да. Завтра!..

— Кто ж знает. Настанет завтра — и ты опять оставишь записку «заебало, сил нет» и сбежишь.

— Вот блин, говорю же, не уйду!

Хотелось спать, сил не было ни капли, а он всё приставал — вот я и сорвалась. Но стоило оттолкнуть липнущего ко мне Тео, как тут же накатило раскаяние. Запоздало опомнившись, я, делая вид, что и не отталкивала, ласково погладила его плечо и подобострастно прибавила: «Говорю же, не уйду… вы», — а он беззвучно усмехнулся, будто не веря.

— Ишь, характер. Можно подумать, есть чем гордиться.

Он легонько прикусил кончик моего носа в укор, но этим всё и кончилось.

Видно, даже его бессовестным глазам я, еле живая, показалась жалкой: «Сперва расслабься. Отпустишь — тогда и выну», — он похлопал меня по ягодице и вытащил мокрый, хлюпающий ствол. Ни ощущение того, как набухшая головка, царапая бугристую плоть, выходит наружу, ни чувство, как скопившаяся внутри жидкость струйкой стекает вниз, не становились привычными, сколько ни испытывай.

— Ы-ых…

Когда я, обессиленно обмякшая, мелко задрожала, он коротко цокнул языком: не соблазняй. А потом, будто и не он только что мучил меня, не давая спать, ласково похлопал по спине: «Спи давай». На то, чтобы велеть ему обзавестись совестью, сил уже не было.

— Будешь завтра делать вид, что ничего не помнишь, — точно убью.

* * *

Может, лучше прикинуться, что не помню, и помереть.

Я пережёвывала слова, краем уха услышанные минувшей ночью, и крепко зажмурилась. Тьма перед глазами была так похожа на моё будущее, что безысходность удвоилась.

И как только до этого дошло. Чем была одержима вчерашняя я, чтобы натворить этакое.

Выпей я — хоть отговорка была бы, но, к несчастью, я была абсолютно трезва.

— Мне слышно, как у тебя мозги ворочаются.

Чутко, как призрак, уловив, что я проснулась, он попенял мне голосом, в котором не было ни капли сонливости, и притянул меня ещё ближе.

Встречать утро в чужих объятиях и без того неловко, но чужой горячий член, упиравшийся мне в поясницу, был сущим кошмаром. И чем он только питается, что эта громадина до сих пор не опадает, и с чего эта громадина растёт когда ни попадя — уму непостижимо.

Дело пахло тем, что меня сожрут, едва я открою глаза, так что я отвела обнимавшую меня руку и потихоньку начала отодвигаться. Но не успела отдалиться и на фалангу пальца, как меня снова поймали.

— Куда собралась.

Он, словно возмущённый тем, что я, едва открыв глаза, первым делом думаю о побеге, стиснул меня так, что не вздохнуть, — но недолго. Посетовав, что всю ночь я показывала ему одну лишь спину и это его огорчало, и сказав «дай-ка взгляну на лицо», он уложил меня на спину и тут же встретился со мной взглядом.

Делить одно одеяло нагишом и без того было до крайности неловко, и, в отличие от меня, отводившей взгляд — встретиться с ним глазами я не решалась, — его упорные глаза обшаривали каждый уголок моего лица.

— До чего же ты, блядь, милая.

Уткнувшись лицом мне в шею, он долго смеялся. Мало того, целовал куда попало — в щёки, в уголки глаз. Тогда я только думала, что он чокнутый, и ворчала про себя: твой-то член вовсе не такой милый, — но, лишь увидев себя в зеркале, я поняла его хихикающую реакцию.

— Ч-что это такое.

Сильно опухшие веки, искусанные и зацелованные за весь вчерашний день губы, раздувшиеся щёки — всё это походило на хорошо поднявшийся бисквит-кастеллу [1]. То есть выглядела я уродиной. Боже мой. Лицо, которое я лепила стежок за стежком, вкладывая всю душу, превратилось в дурнушку.

[1] пышный бисквитный пирог.

— Что, и сама находишь себя милой?

Тео, прилипший к моей спине и увязавшийся за мной до самой ванной, встретился со мной взглядом в зеркале.

Несправедливо. Ладно веки, но губами-то мы чмокались вместе, а сил он потратил куда больше моего. И всё же Тео в зеркале был свежим и сияющим, будто всю ночь ел дикий женьшень, а я выглядела вялой и сухой, как кастелла с истёкшим сроком годности.

— Послушайте, мне надо вам кое-что сказать.

Но есть проблема куда важнее, чем замерять, насколько я подурнела и насколько он хорош, и завидовать ему. Для начала надо чётко поставить точку в том действе, от которого вчера этот номер сделался влажным и жарким.

Почему.

В том, что извращенец занимается своим извращением, нет ничего нового, так что задаваться вопросом «почему» в его адрес — путаницы не разрешит. Настоящая проблема — это я. Непонятно, зачем я подыграла этому извращению и устроила всю эту катавасию.

Ещё когда я, зажатая между стеной и им, целовалась с ним, какой-то разум во мне оставался, но моё наивное тело от малейшего раздражения тут же сдавалось и сочиняло благовидные оправдания.

Не в могилу же тащить с собой невинность; что плохого в том, что взрослый человек развлекается по-взрослому, — таков был довод инстинкта и трусливая отговорка, прикрывавшаяся Тео.

Ведь вчерашний Тео нагрянул с твёрдым намерением переспать со мной, и обстановка была не та, чтобы я могла что-то изменить.

«Сядь поближе. Не трону».

«Ах, я так рад, что у меня даже встал».

«Делиться не в моём вкусе, так что береги себя. Не сожри что попало и не влипни».

«Блядь, красавица. Я же велел тебе беречь свою пизду».

«Куда хочешь в свадебное путешествие?»

«Лишиться девственности — в аду?»

Он, с самой первой встречи откровенно выказывавший своё вожделение, с какого-то момента стал обращаться со мной как с припрятанным на потом обедом, а в больничной палате и вовсе открыто занимался самоудовлетворением. Это означало, что, хочу я того или нет, стоит ему передумать — и это произойдёт когда угодно.

Так что да, процентов на восемьдесят я и впрямь поддалась, увлечённая обстановкой, но процентов на двадцать была и кое-какая надежда. А вдруг, переспав со мной разок, он ко мне тоже охладеет.

— Мне правда надо кое-что сказать.

Но я опять недооценила Тео. Во-первых, настоящая ночь оказалась куда длиннее и упорнее моих представлений о «разочке», и даже когда долгая-долгая ночь миновала и настало утро, его вожделение и не думало остывать.

Судя по тому, что тело, ещё недавно липкое от всевозможных выделений, стало сухим и чистым, а на мне была чужая, большая футболка, он, похоже, обмыл меня, пока я была без сознания, — и это тоже было неожиданно. Куда правдоподобнее было бы, если бы он не проявлял этой не идущей ему заботы, а кое-как замотал меня в одеяло, спихнул на пол, сам с удовольствием принял душ и завладел кроватью единолично. Или вовсе ушёл бы — дело-то сделано.