— Ты — вот здесь.
Бух, бух, бух. Сквозь ладонь передавалось грубое биение.
— Мне больно.
— …
— Я и дышать не могу, из-за тебя.
Пульс, что бешено колотился, будто пробивая мне ладонь, и голос, скребущий по самому дну, в конце концов открыли слёзный родник. Когда падающие капли — кап-кап — намочили его одежду, Тео тихо вздохнул и протянул ко мне руку. Перебинтованная рука покружила у моих глаз и тут же замерла.
— А, не выйдет, рука грязная.
То ли оттого, что родник уже прорвался, но и эти слова со вздохом отозвались тоской. Эта странная забота — не вытереть мне слёзы лишь потому, что рука грязная, — была до того в духе Тео.
И без того мутная картина перед глазами смазалась, и слёзы хлынули потоком.
— Я-то люблю смотреть, как ты плачешь, но сейчас не реви. А то другие ублюдки увидят — встанет у них.
Не те слова, что подобают мужчине, который вот только что схлопотал пулю и истекает кровью. Когда я мокрыми глазами резко обернулась, Тео слабо улыбнулся. А потом, вместо того чтобы вытереть слёзы, мягко потёр большим пальцем тыльную сторону моей ладони, и губы его растянулись.
— Только мне показывай. Ты ведь моя.
— Я что вам, вещь?..
— Да нет. Где это видано, чтобы вещь так выворачивала нутро.
— …
— Ничего. Ты и непослушная — красивая.
Есть что сказать. Настал черёд договорить то, что я не смогла сказать раньше.
— Послушайте…
Только я, сгребая с пола рухнувшую решимость, открыла рот, как — настежь — дверь распахнулась, и на фоне роскошных огней банкетного зала возникла большая тень. Это был Гувер.
— Теодор!
Начальник, директор отделения. Гувер, что и при Тео, и без него никогда не упускал почтительного обращения, впервые на моих глазах назвал Тео по имени. Настолько он был встревожен. И на лице у него, когда он бежал к нам, даже не подумав закрыть за собой дверь, было полно тревоги.
— Больница, надо сначала в больницу. И кровь даже не, ик, остановили. Хнык.
При виде Гувера накатило облегчение — ну всё, теперь спасены, — и слёзы хлынули в три ручья. И выпуклые глаза Гувера налились краснотой. И правда непослушная. Тео коротко цокнул языком, будто ему не по нраву, что я реву.
— Встанет — убью.
Выдал предупреждение, без которого вполне можно было обойтись.
Передёрнувшись на миг, Гувер шмыгнул носом — крхы — и зажал плечо Тео. А потом подхватил его, чтобы перенести в больницу, но тот не отпускал мою руку. Упёрся: обязательно вместе, если она не пойдёт — и в больницу не пойду.
Хотя я и с самого начала не говорила, что не пойду. Тем временем набежавшая толпа косилась на меня, как на мразь, что бросает страдальца, и перешёптывалась.
Упрямство, похожее на страх разлуки, продолжалось и после того, как мы добрались до больницы. Он поднял такой шум, требуя, чтобы и в операционную мы вошли вместе, что намучились не только я, но и врачи. В конце концов, лишь после того, как ему ввели успокоительное, рука Тео, крепко сжимавшая мою, понемногу обмякла. И глаза замигали медленнее.
— Не уходи…
Мутный голос царапнул по нутру. Сама первой отпустить руку я не могла, потому, накрыв его руку обеими ладонями, я выжала из себя бодрый голос.
— Не уйду. Хорошо вам пройти операцию. Я буду ждать.
— Бля, уйдёшь — тебе конец, серьёзно.
Однако Тео по-прежнему оставался Тео.
Когда же это было, несколько лет назад.
В тот день папе делали операцию на запястье. Не большую — на суставе вырос шарик, надо было откачать жидкость, простая процедура минут на двадцать.
Глядя, как папу, лежащего на каталке, ввозят в операционную, я почему-то почувствовала себя странно. Папа, видно, тоже изрядно перепугался — первая операция в жизни. Папе, что лежал с непонятно почему печальным лицом, мама сказала: не ной, сгоняй по-быстрому туда-обратно. Но стоило двери операционной закрыться, как она зарыдала на весь свет.
— Хны-ы…
И я тоже.
— Кх-хы…
И Гувер тоже. Это, конечно, не такая простая операция, как у папы, и, хотя врачи подробно объяснили нам состояние Тео и ход операции, на душе всё равно было неспокойно. Просто всё было до того грустно.
Мы сидели перед операционной на стульях ожидания и долго плакали. Гувер, зарыв лицо в ладони, вздрагивал плечами, а я, прижав к себе окровавленную одежду Тео, лила слёзы. Я, рыдающая в три ручья в наряде, в котором только что вылетела с приёма, для любого выглядела женщиной с богатой историей. Донёсся шёпоток.
Это не Разносчица Пиццы? Что у них стряслось? Да вот, говорят, нынче на «Валиосо» был случай со снайпером. В Раньери, говорят, стреляли. Что-о? Ах ты. Но разве они не расстались? Вот и я о том же. Я на похоронах собственного мужа так не рыдала. Хороша молодость.
Нет уж, молодость не молодость, а если на похоронах мужа реветь меньше этого — так это вообще проблема, разве нет?
Когда я мокрыми глазами скользнула взглядом по сторонам, собравшиеся в кучку немолодые дамы с воплем «Ой, батюшки!» прыснули в разные стороны. И в конце разом опустевшего коридора возникло знакомое лицо.
— Слышно было даже с улицы, как вы двое плачете.
Тот смазливый мужчина, что приходил сегодня с Тео. Появившись с улыбкой в уголках глаз, мужчина бросил «Снова встретились» и сел рядом со мной. Взгляд Гувера сделался колючим. Грубо отёрши мокрые глаза, Гувер с яростью уставился на мужчину.
— Смеёшься? Наш директор отделения сейчас на грани жизни и смерти, а ты лыбишься, значит?
— Какая там грань. Тут полно пациентов, которые правда на грани, скажете такое — беды не оберётесь, Гувер.
— Эй, ты, су-
— В жизненно важное не попало, и место не такое, чтобы задеть органы. Вытащат пулю, нормально зашьют — и всё. Можете уже не плакать.
Оборвав Гувера, мужчина обернулся ко мне.
— А, и ещё: Тео — левша. Хорошо, правда?
Добавил никем не спрошенное — мол, и правой он тоже хорошо владеет, может, и вовсе амбидекстр, — и обаятельно улыбнулся. На грани жизни и смерти или нет, а перед людьми, что рыдают навзрыд от тревоги за Тео, улыбаться в одиночку. Чистой воды социопат. Отнеся мужчину к категории психов с одним лишь нормальным лицом, я выдавила сухое «Да».
— Ноа. Ноа Форд.
Мужчина, что разглядывал меня в упор, будто изучая, протянул визитку. Вскочивший Гувер, пыхтя, перехватил её. Будто вручить визитку — невесть какой флирт. У него было выражение лица свёкра, что вместо уехавшего на чужбину сына стережёт невестку.
— Это что ещё за штучки?
— Сегодня Гувер на нервах. Прямо страшно, не могу больше тут оставаться.
Мужчина повёл плечами, будто всё это ему привычно. А потом неторопливо поднялся. Хотя что у него с Тео за отношения, ясно так и не стало, проводить всё же следовало, и я тоже неловко привстала следом за ним.
— А, и ещё: когда Тео очнётся, спросите у него, пожалуйста, — нужны ли ему снотворное и стимуляторы, что есть дома?
— Он пьёт снотворное?..
— И не говорите. Следит за собой как зверь, а в последнее время, видно, что-то тяжёлое на душе — спать не может.
— …
— Что же его так тяготило. Вы, случаем, не знаете?
Если Гувер — свёкор, то этот — золовка. С улыбкой на лице рвёт человеку нутро в клочья. Спрашивает с невинной, чистой улыбкой, но, если ты не дура, не понять невозможно. То ли хочет нагрузить меня чувством вины, то ли допытаться, имею ли я право здесь находиться. Что из двух — не знаю, но намерения недобрые. Это точно.
— А слёзы сейчас — это что, крокодиловы, что ли?
И гвоздь вбивает. Какое-то время поглядев на мужчину, я проглотила возражение и опустила голову. Сникла. Оттого что было чем уколоться, оттого что снотворное будто из-за меня, оттого что Тео измучила я, — мне нечего было сказать.
— Эй, нечего болтать чепуху, может, пойдёшь уже?
— Не чепуху. Чего-то ты не понимаешь, Гувер наш.
— Чтоб тебя. С каких пор я ваш Гувер?
Порой бранчливый свёкор бывает полезнее ехидной золовки.
— Не подливай масла в горящий дом и проваливай давай. А?
В тот самый миг, когда вместо притихшей меня встрял Гувер, откуда-то раздался звонкий, резкий голос.
— Я-то слушаю, слушаю — да на душе паршиво стало. Это вы что, нашу Лили мордой в грязь тычете?
Это была хозяйка сэндвичной, появившаяся с большим пакетом из магазина.
— Хозяйка? Постойте, а вы-то здесь как…
— Эта баба здесь-то как…
Пробормотали мы с Гувером в один голос. Хозяйка, что, выпучив глаза, сверлила Ноа взглядом, резко обернулась ко мне. И тут же, сменив выражение лица, мягко улыбнулась: «Услышала и пришла, Лили», — а потом, опустив рядом со мной сумку, встала перед Ноа.
— Это Раньери пьёт снотворное по вине Лили? Что это за дерьмовая логика?
— Я не говорил, что по вине вашей Лили. Сильно же вы передёргиваете, подруга.
— Ой, чушь собачья.
— Чушь собачья?..
— Чтоб до вас дошло, что я хочу порвать вам пасть, мне это непременно вслух говорить надо? Этот ваш взгляд, которым вы сейчас сверлите Лили, эта чопорная манера — это оно самое и есть, мордой в грязь. И что там ещё? Крокодиловы слёзы?
Хозяйка, уперев руки в боки, вычитывала ровным, отчётливым голосом, а Ноа лишь насмешливо хмыкнул, будто не веря своим ушам.
Я молча гоняла зрачки, переводя взгляд с великолепной спины хозяйки на скривившееся лицо Ноа. Почему всё так обернулось, я не понимала, но в любом случае их надо было разнимать. Только я собралась было вмешаться, как Гувер ухватил меня за подол и замотал головой. И шепнул: «Недаром говорят, что и собачье дерьмо на что-нибудь да сгодится. Аж на душе полегчало, давайте оставим как есть».
Собачья чушь. Место местом, но и разбредшиеся было люди потихоньку снова стягивались. Похлопав Гувера по руке — мол, опомнись, — я втиснулась между хозяйкой и Ноа.
— Хозяйка, мне-то не по себе, но на этом можно и остановиться. Этот человек, наверное, тоже из тревоги за Раньери так говорит.
Сперва я унимала хозяйку. «Лили слишком добрая, вот в чём беда», — донёсся голос со вздохом, но хозяйка послушно отступила назад.
— Я передам Раньери, когда он очнётся, что вы заходили. И что вы про крокодиловы слёзы и прочее говорили, не наябедничаю, так что не беспокойтесь. До встречи.
◆ ◇ ◆ ◇ ◆
Спасибо, что дочитали!
Больше глав и продолжение — на сайте:
https://chaptify.ru/novel/moy-gryobanyy-npc-0b4t
Поддержать перевод и читать раньше — на Бусти:
https://boosty.to/novelslab
