От слов, которые Микаэль пробормотал, будто выплюнул, Ирен застыла.
Потрясение было таким сильным, что она на миг забыла даже о его присутствии, которое ещё недавно — нет, и в эту самую секунду — казалось, пронзало её насквозь.
Между ними не было ничего скрытого. Поэтому, если что-то задевало, они сразу говорили об этом, и, хоть мелкие разногласия и случались, повышать голос почти не приходилось.
Хотя жизнь их всегда была полна смеха, Ирен порой вдруг вспоминала давние времена.
Первую жизнь. Память о том холодном, жалком и печальном времени.
Всякий раз, как это всплывало, она быстро хоронила воспоминание. Не то чтобы она старалась забыть. Ведь именно благодаря памяти о том времени нынешнее счастье ощущалось острее.
Она лишь избегала заговаривать о том времени, потому что это причинило бы Микаэлю боль.
Не упоминать первую жизнь было чем-то вроде негласного правила между ними.
Если подытожить свою первую жизнь одним словом, Ирен назвала бы её «провалом».
С самого детства и до самой смерти её жизнь всегда решали другие. Даже смерть — единственное, что, как она думала, будет её собственным выбором.
Жизнь, в которой ничто не стало её собственным и которая скатилась к худшему. В этом жалком конце Микаэль был замешан глубоко.
Она хорошо знала, как он из-за этого мучается и как остро чувствует ответственность. Достаточно было того, что он бессчётное число раз повторял жизнь и всё-таки снова встретил её.
Она всегда была благодарна, но сказать об этом не могла. Ведь стоило ей в разговоре без задней мысли упомянуть прошлое, как она видела, что Микаэль каменеет.
Он всегда носил в себе тревогу: не таит ли Ирен на него обиду за первую жизнь.
И вот теперь она осознавала, что и он глубоко похоронил в себе множество чувств, связанных с первой жизнью. Причём одно из них — ненависть.
Микаэль оглядел Ирен, которая застыла в растерянности.
Его следы остались не только между ног. Шея, грудь, руки, даже живот.
Он и обычно любил оставлять следы. Но никогда — так, чтобы ранить.
Однако следы, что сейчас были на её теле, были такими густыми, что любой понял бы: это нарочно. Некоторые уже наливались тёмной синевой.
Обычный Микаэль такого ни за что бы не сделал.
— Я обижался на вас.
Но, в отличие от произносимых слов, в руке, тянувшейся к Ирен, проступало желание, которого не скрыть. Длинные пальцы с крупными суставами погладили плечо Ирен и спустились к груди.
На кончике груди тоже отчётливо виднелся след его зубов. Микаэль царапнул сосок подушечкой пальца, будто проверяя оставленный след.
— Х-хы…
От грубого движения ногтем вырвался инстинктивный стон. Всякий раз, как двигался его палец, налитый силой, у Ирен перед глазами вспыхивали искры.
В пальцы добавилось силы. Эта грубая рука бесцеремонно сжала грудь Ирен, будто обращалась со своей собственностью.
Между крепко сжатых пальцев выступала мягкая плоть. С каждым грубым движением на белой коже отчётливо оставались красные отпечатки пальцев, а синяки становились всё больше.
От непрекращающихся ласк соски затвердели ещё сильнее. Микаэль зажал их между пальцами и с силой потёр.
Затвердевшее сминалось между пальцами, и Ирен извивалась.
Перед глазами снова замерцало. Дело было не только в остром ощущении. Это была рука, явно желавшая причинить ей боль. Но, как всегда, вместе с болью приходило наслаждение ещё сильнее.
Ирен, не находя себе места между желанием оттолкнуть и желанием притянуть ещё ближе, забилась сильнее.
Сжимать и мучить было мало? Микаэль всё-таки наклонился и взял грудь Ирен в рот.
Чмокающие, жадные звуки заполнили комнату. Он не просто сосал.
Словно ища молоко, которого не могло быть, он обвивал сосок языком и давил, а потом, напрягая кончик языка, тыкал в него.
Чувствовалась настойчивость: если не выйдет — он всё равно вгрызётся внутрь, найдёт и проглотит.
— Ы, х-хы!
В тот миг, когда Ирен, откинув голову, задрожала от накатившего наслаждения…
— Ых!
Острая боль от груди разошлась по всему телу. Когда она опустила взгляд, глаза Микаэля мягко изогнулись в улыбке.
Улыбка была как всегда, и Ирен вздрогнула. Невозмутимое лицо, будто спрашивающее: что не так? Именно это и выглядело опасным.
Ему понравилось, что Ирен смотрит на него? Микаэль на миг оторвал губы, а потом ещё демонстративнее высунул красный язык и лизнул грудь Ирен снизу вверх.
Тяжёлая плоть меняла форму вслед за его языком.
Тем временем Ирен смогла подробно разглядеть, какие непристойные следы остались у неё на груди. Повсюду, где он кусал, были красные следы зубов.
По этим следам, таким густым, что казалось, вот-вот выступит кровь, Ирен поняла: он ничуть не соразмеряет силу.
Если так пойдёт, в следующий раз он и до крови дойдёт? В тот миг, когда она об этом подумала, Микаэль наклонился и лизнул шею Ирен.
Ирен покрылась мурашками. Он ничуть не скрывал своего зловещего напора.
На ней сидел не Микаэль. Хищник, готовый вот-вот перегрызть горло, — вот на кого он был похож.
Ярость, жажда убийства. И одновременно вязкое желание.
Чувства, по которым было понятно, почему он до последнего отказывался забирать их с собой.
Ирен обняла голову Микаэля, который всё лизал её шею. Шелковистые золотые волосы проскользнули между её пальцами.
Тогда Микаэль тихо засмеялся.
Ирен, которая принимает его даже теперь, когда он творит такое… это было нелепо. И в то же время до безумия мило. То, что она всё равно обнимает его, хоть он и ранил её, приносило удовлетворение, доходящее до восторга.
Что бы он ни сделал, Ирен поймёт и примет. Как бы грубо он ни вёл себя, она ни за что его не бросит. Потому что любит. Потому что любит его.
Даже утопая в этой огромной любви, Микаэль чувствовал жажду. Ему всё хотелось проверить, до какого предела Ирен его примет. Он знал, что это искажённая мысль. И всё же никак не мог остановиться.
Хотелось и дальше мучить Ирен. Точнее, хотелось видеть, как она всё равно его обнимает.
Ведь это будет доказательством того, насколько сильно она его любит…
Микаэль оскалил зубы. Чтобы проверить снова. В тот миг, когда он собрался вонзить зубы в белую шею Ирен…
— А.
Он почувствовал, как Ирен схватила его за волосы и потянула. Это не было просьбой остановиться. Это было движение, которым его нарочно, с силой, грубо отрывали.
Сердце оборвалось. До сих пор Ирен ни разу не обходилась с ним так грубо.
Растерянный взгляд Микаэля встретился со взглядом Ирен. Фиолетовые глаза, смотревшие на него, пылали гневом.
Прежде чем Микаэль успел что-то сказать, рука Ирен взметнулась.
Хлоп!
С резким звуком голову Микаэля мотнуло в сторону. Ирен дала ему пощёчину.
Такое случилось впервые, и Микаэль, забыв дышать, ошеломлённо смотрел на Ирен.
— Ненависть?
В бормотании Ирен звучала насмешка над ним. И в ушах Микаэля слова Ирен снова прогремели, как гром.
— А вы думаете, я вас просто любила, и только?
Ирен впилась взглядом в Микаэля, застывшего от её слов. Когда она грубо разжала руки, Микаэль безвольно отстранился. Так легко, что нельзя было поверить, будто это тот же человек, что ещё недавно так жёстко её запугивал.
Было видно, как сильно его пошатнули её слова. Но Ирен продолжала, будто выстреливая в него словами:
— Я обижалась. Почему вы со всеми на свете так добры, а холодны только со мной. Почему человек, который без колебаний подходит к нищему, упавшему на дороге, держит такое расстояние со мной — своей парой.
Теперь она хорошо знала причину, но тогда — как ей было горько и обидно. До того, что хотелось убить себя за то, что попросила его стать её парой.
— …И есть ли кто-то, кто ненавидел меня больше, чем я сама?
Она знала, что, разорви она пару, избавится от этой муки. И всё же до конца не разорвала пару с Микаэлем.
Потому что ради того, чтобы вырваться от графа, готова была растоптать любую свою гордость. И потому что хотела стоять рядом с ним, даже зная, что он к ней не подойдёт.
Насколько он был ей дорог, настолько же Ирен ненавидела себя.
Обе руки Ирен, будто обнимая шею Микаэля, сжали её, и в них добавилось силы.
Тут полагалось бы отбросить её руки или отстраниться. Но Микаэль не шевелился. Будто говоря: души сколько хочешь.
Ирен сжала руки ещё сильнее. Даже Микаэль ничего не мог поделать с тем, что на шее оставались следы пальцев. Сила всё росла, и в тот миг, когда даже Микаэль с трудом выдохнул, Ирен разжала руки.
А потом обняла его за шею и поцеловала.
Это был грубый поцелуй. От сильного напора сталкивались не только губы, но и зубы, а из-за прижатых носов губы всё время расходились. И всё же Ирен упрямо целовала его.
Микаэль, поначалу растерявшийся, вскоре сам жадно искал губы Ирен.
Двое льнули друг к другу так слепо, что нельзя было поверить, будто ещё недавно они ранили друг друга.
Лишь когда губы были разбиты и во рту появился солоноватый привкус крови, они наконец оторвались друг от друга.
Ирен, тяжело дыша, обхватила его щёки обеими руками.
— Моя первая жизнь была провалом.
Да. Причём ужасным, жалким провалом.
— Но не будь этого провала…
Руки, обнимавшие щёки Микаэля, осторожно погладили его.
— Не было бы и нынешнего счастья.
Ирен глубоко похоронила своё тяжёлое прошлое, но никогда его не забывала.
— У вас, наверное, так же. Провал, провал и снова провал. И ярость. Но… в конце концов вы нашли меня, и вы тоже живёте сейчас.
От слов Ирен у Микаэля дёрнулся кадык.
— Так что не раньте себя. И меня не раньте. Мы слишком много страдали, чтобы так поступать.
Вместо ответа Микаэль накрыл руки Ирен своими и ещё крепче прижал их к своему лицу.
После короткого молчания Микаэль ответил охрипшим голосом:
— …Простите.
— Вот и раскаивайтесь. И не забывайте того, что случилось сегодня.
— Хорошо.
Глядя на присмиревшего Микаэля, Ирен вдруг осознала важную вещь.
— Если подумать, это…
Она сказала серьёзным голосом:
— Наша первая супружеская ссора?