Он осторожно обхватил ладонь, опустившуюся на его лоб, и поднёс её к своим губам. В тот же миг её образ рассеялся, словно песчинки.

Из уст Баркаса, наблюдавшего за этим зрелищем с выражением полной опустошённости на лице, вырвался приглушённый стон.

Яростно, будто желая разорвать, он вцепился в постельное бельё. Тело его мелко задрожало, и в следующий миг он, словно в припадке, резко вскочил с места. Выбежав из комнаты на шатающихся ногах, он в один миг слетел по лестнице, и из настежь распахнутой двери на него обрушился шквал ветра с дождём.

Баркас без разбору помчался вперёд по раскисшей грязной дороге.

Острые, словно лезвия, струи дождя безжалостно хлестали по щекам. Казалось, будто весь мир в одночасье превратился в острое холодное оружие и кромсал его на куски.

Сколько именно он бежал и бежал посреди этой боли, от которой, казалось, выгорала каждая нервная ниточка в его теле? В смутной темноте показался силуэт маленькой девочки.

Он остолбенело смотрел на ребёнка, стоявшего в грязи под проливным дождём, и, шатаясь, приблизился к нему, протягивая руку. Однако и на этот раз девочка превратилась в холодную дождевую воду и бесшумно утекла сквозь его пальцы.

Застыв как камень, Баркас постоял без единого движения, а затем вновь продолжил свой шаткий путь.

Он больше и сам не понимал, что именно ищет, блуждая повсюду. Холодная дождевая вода и горячие слёзы смешивались, непрерывно омывая его щёки. Израненная до предела плоть продолжала источать боль, источник которой был неведом, а в ушах эхом отзывались крики, которых он никак не мог слышать.

Он не мог признать, что это — скорбь. Не желал признавать. Ведь если принять этот факт, то, что он потерял её, станет реальностью.

В этот миг у его уха раздался влажный голос.

«Баркас».

Баркас резко замер и огляделся по сторонам, всматриваясь в тёмный лес, где бушевал ветер. В завываниях бури растворялся жуткий голос.

«Я хочу, чтобы тебе было больно. Очень-очень больно». [1]

Он исказил лицо.

На самом деле ты причиняла мне боль уже очень давно. Твои слова, твой взгляд — всё это было для меня пронзительной мукой. И вот каков результат моих попыток притворяться, будто я ничего не замечаю, и отворачиваться от правды.

Он плотно зажмурил глаза и снова открыл их.

Подняв голову, он увидел окно комнаты, в которой она жила. Тень, смотрящая на него оттуда сверху вниз, словно призрак, промелькнула на его сетчатке.

«Баркас».

Повинуясь галлюцинации, зовущей его по имени, он сделал шаг по направлению к задней двери главного замка.

Поднявшись по тёмной лестнице и остановившись перед дверью её спальни, он почувствовал, как безмолвие, тяжёлое как могила, сдавило грудь.

Простояв какое-то время как пригвождённый к месту и пытаясь перевести прерывистое дыхание, он, покачиваясь, подошёл к подоконнику, у которого она так часто сидела. Через оконное стекло, заляпанное каплями дождя, его взгляду открылись главные ворота замка Раэдго и простирающиеся за ними холмы.

«Я уже привыкаю смотреть, как ты уходишь».

Баркас грубо вцепился в оконную раму.

Из-под сломанных ногтей проступила кровь. Однако боль в груди была настолько невыносимой, что ощущения, передаваемые телом, казались лишь слабым, едва различимым шумом.

Прижавшись лбом к оконному стеклу и рассеянно глядя на заливаемые ливнем холмы, он постепенно осел на пол. Тяжёлые, будто налитые свинцом веки, не в силах перебороть усталость плоти, опустились.

Ему больше ничего не хотелось. Больше ничего…

* * *

Неизвестно, сколько времени он провёл без сознания.

Когда он приподнял веки, сухие и жёсткие, словно невыделанная кожа, в поле его зрения одно за другим появились обеспокоенное лицо верховного жреца и окаменевший лик Дарена.

Верховный жрец заговорил первым:

— Ваша светлость, если вы и дальше продолжите так запускать своё тело, то дойдёте до состояния, когда даже моя восстанавливающая магия окажется бессильна.

Поскольку тот не проронил ни слова в ответ, жрец добавил приглушённым тоном:

— Великий герцог, вы ещё молоды. Сейчас вам, должно быть, тяжело это выносить… но ни одна рана не может противостоять времени.

В тот же миг из горла Баркаса вырвался хриплый хохот.

Кажется, теперь он понимал, почему она находила утешение в словах о том, что существуют раны, которые не исчезают даже спустя долгие годы.

Жрец с тяжёлым выражением посмотрел на мужчину, который трясся и хрипло смеялся, словно безумец, затем тяжело вздохнул и вышел из комнаты.

Дарен, молча стоявший до сих пор, наконец разомкнул губы:

— Говорят, её высочество великая герцогиня до самого конца делала всё возможное, чтобы защитить эти земли.

Жуткий хохот, разносившийся по комнате, оборвался в один миг.

Мужчина, избегая его взгляда, тяжело продолжил:

— …Она бы тоже не хотела того, чтобы вы, ваша светлость, вот так полностью сломались.

Этот человек на протяжении всего времени демонстрировал исключительно негативное отношение к ней. Видимо, его мучили угрызения совести оттого, что приходится теперь, как бы утешая, поминать её, поэтому его подбородок был напряжён.

Посмотрев на него снизу вверх холодным, застывшим взором, Баркас пошевелил иссохшими губами:

— Я устал. Можешь идти.

Голос был настолько спокойным, что даже ему самому показался странным.

Мужчина немного помедлил, затем вышел из комнаты.

Отослав и всех слуг, что назойливо ошивались поблизости, он поднялся с постели. Пока он был без сознания, слуги, видимо, убрали пустые сундуки — в комнате стало значительно чище.

Окинув пространство вокруг пустующим взором, он заметил стоящий перед письменным столом сундучок и шаткой походкой направился к нему. Похоже, туда собрали оставшиеся вещи, которые слуги ещё не успели прибрать.

Он рассеянно смотрел на него сверху вниз, пока его взгляд не зацепился за стопку пергаментов, сложенную на краю стола, заставив его замереть.

На долю секунды в нём вспыхнула надежда, что слуги отыскали и отложили что-то, оставленное ею. Однако на листах бумаги, которые он выхватил резким движением, ровными рядами шли доклады о различных политических потрясениях, произошедших на всём континенте за то время, пока он пребывал в беспамятстве.

Он равнодушно пробежал глазами по документам.

Одно за другим шли извещения о том, что помолвка благородной дочери Брестон и наследного принца благополучно состоялась; о том, что маркиз Ористейн успешно сдерживает политический натиск радикалов во главе с императрицей; и о том, что послевоенные переговоры вышли на завершающую стадию.

Всё, на что указывали эти строки, было предельно очевидно. Политическая ситуация в империи наконец-то обретала стабильность.

Если только какой-нибудь очередной феодал вновь не поднимет восстание, Роэм ещё долго будет оставаться незыблемым.

Мир, в котором тебя нет, будет вот так, словно вообще ничего не произошло, двигаться навстречу ослепительному процветанию.

Глядя на листы бумаги затуманенным взором, Баркас не смог совладать с чем-то, что безудержно подступило к самому горлу, и разорвал пергамент в клочья.

В этот момент среди разлетающихся обрывков документов его взгляд упал на шкатулку для драгоценностей, одиноко стоявшую на углу стола.

Он долго смотрел сверху вниз на эту вещь, которую она, очевидно, берегла на протяжении долгого времени, и, вспомнив про ключ, найденный во флигеле, нетвёрдой походкой направился к вешалке, чтобы обыскать всё ещё не просохший плащ.

Пошарив в кармане, он извлёк крошечный ключ. Стоило вставить его в замок шкатулки, как раздался щелчок, и крышка слегка приподнялась.

Откинув защёлку вверх, он осторожно открыл шкатулку. Внутри она оказалась полна высохших лепестков цветов.

Баркас рассеянно моргнул и поднял один тонкий, выцветший добела лепесток. Хрупкий листок раскрошился и развеялся, точно пепел.

Проводив его глазами, он снова опустил взгляд на шкатулку.

Дрожащими руками он бережно раздвинул лепестки цветов, и под ними обнаружились аккуратно сложенный носовой платок, маленькая брошь и небольшой камешек, похожий на необработанный самоцвет. [2]

От внезапно вспыхнувшего воспоминания у него перехватило дыхание. Он, всё ещё не смея до конца поверить, принялся шарить по самому дну маленькой коробочки. И застыл, обнаружив среди сухих лепестков крошечную пуговицу размером с ногтевую пластину большого пальца.

Взяв её побелевшими пальцами и поднеся к колеблющемуся пламени свечи, он различил едва заметный герб рыцарей Роэма.

Дрожащей рукой он провёл по губам. Воспоминание, похороненное очень давно, живо предстало перед его глазами.

Пятнадцатилетняя Талия, которая сыпала нелепыми угрозами, заявляя, что не спустит ему, если он повредит хотя бы один её волосок. И он сам, что терпеливо сносил её капризы, пытаясь распутать застрявшие в пуговице волосы…

— А-а…

Пробивая пересохшее горло, наружу вырвался хриплый, тяжёлый стон, похожий на рычание зверя.

Примечания:

1. Фраза Талии, когда она соглашалась на брак с Баркасом. Глава 64.

2. Талия купила лунный камень (который напоминал глаза Баркаса) во время инспекции земель Востока вместе с Баркасом (главы 94-95). Платок с восточной вышивкой Баркас купил Талии в той же поездке (94 глава), как и брошь (95 глава). Пуговицу Талия получила ещё в юности. Перед своим 16-летием Талия устраивала примерку нарядов перед Баркасом. Уговорив его потанцевать с ней, она запнулась и они вместе упали. Волосы Талии запутались в пуговице Баркаса, и он её оторвал (главы 28-29).

Прочитать больше в тгк: t.me/karadaark

Прочитать больше на бусти: boosty.to/kara_dark