Контент удален!

Из-за этого он не мог расслабиться даже во время её купания.

Пока она находилась в воде, он с предельным напряжением всех своих чувств следил за каждым её движением. Стоило ему уловить хотя бы малейший намёк на опасное действие, как он был готов мгновенно броситься к ней.

Однако какое-то время доносился лишь мерный плеск воды, и ничего необычного не происходило.

И едва он слегка ослабил натянутую до предела струну напряжения, как у него за спиной раздался вялый, словно от опьянения, голос:

— Кан…

Он инстинктивно удержал голову повёрнутой к дверной ручке и лишь настороженно навострил уши.

Спустя мгновение послышались шаги: она вылезла из воды.

Талия, пошатываясь на мокрых ногах, приблизилась к нему и опустилась на колени на ковёр. Краем широкого поля зрения он заметил, как на влажной коже цвета белого агата проступил лёгкий розовый румянец. Её голубые глаза, затуманенные и расфокусированные, бесцельно блуждали по пустоте, словно она снова страдала от галлюцинаций.

Прижавшись мокрым телом к нему, она едва слышно прошептала:

— Кан, посмотри на меня.

Он нехотя повернул голову к ней. Золотистые волосы, влажные от воды, прилипли к её пугающе прекрасному лицу и белоснежным плечам, словно мокрый шёлк.

Вдруг, всхлипнув носом, она уткнулась лицом в его загривок:

— Что мне делать? Запах так и не исчезает с моего тела…

Он нахмурился. Всё, что он ощущал — это густой аромат розового масла, пар от воды и сладкий запах тела Талии, от которого, казалось, плавились лёгкие. Никакого запаха гноя или разлагающейся плоти, о котором она говорила, он не чувствовал. Но Талия, похоже, действительно была в отчаянии.

— Противно, правда? Мой запах…

Из её глаз начали одна за другой скатываться слёзы, а плечи мелко задрожали.

Он открыл пасть, желая опровергнуть её слова, но наружу вырвалось лишь нелепое утробное рычание.

Будучи человеком, он никогда не отличался разговорчивостью. Он открывал рот лишь тогда, когда это было необходимо. Но теперь, превратившись в зверя, когда в нём бурлили тысячи несказанных слов, он не мог вымолвить ни единого связного звука.

Он потёрся носом о её волосы, затем лизнул её лицо, пытаясь заменить слова утешением. Тогда она, словно успокоившись, крепко обняла его за шею.

Он сделал глубокий вдох, чувствуя, как её аромат до краёв заполняет его лёгкие. В этом густом, подобно созревшему плоду, сладком благоухании сплелись запахи летнего дождя, свежего ветра, полевых цветов и зимнего леса. От головокружительного аромата, словно собравшего в себе всю тонкую красоту этого мира, его вдруг охватило чувство бессилия.

Что, чёрт возьми, он должен сделать, чтобы защитить эту женщину?

— Ваше высочество, вы в порядке?

В этот момент за дверью раздался голос Тиуран. Он поднял голову и уставился на дверь.

Поскольку Талия долгое время ничего не отвечала, дверная ручка повернулась, и на пороге показалась Тиуран.

— Ваше высочество!

Увидев Талию, сидящую на полу без одежды, прислонившуюся к нему, Тиуран с испуганным видом подбежала.

Он наблюдал за тем, как целительница поспешно укутывает тело Талии в одеяло.

Отстранив её от него, женщина придерживала её за спину и с тревогой вглядывалась в её расфокусированные глаза:

— У вас снова кружится голова?

— …Не знаю. Просто нет сил, — пробормотала Талия, зарываясь в объятия целительницы.

Этот её неосознанный порыв отозвался странной болью в его груди.

Только став волком, он, казалось, начал ясно видеть, как долго эта женщина жила в одиночестве. И осознал это лишь сейчас, когда ничего не мог для неё сделать.

— Для начала лучше лечь в постель.

Тиуран помогла Талии подняться и отвела её к кровати. Кан неотступно следовал рядом с ней.

— Похоже, у вас сильное истощение. Вам нужно выпить немного воды и съесть супа, — усадив её на край кровати и некоторое время осматривая, Тиуран тяжело вздохнула.

Талия, закутавшись в одеяло, рассеянно смотрела в пол и покачала головой.

— Не хочу есть.

— Даже если нет аппетита, вы должны поесть. Только так вы сможете быстрее восстановить силы.

— Не хочу. Ни за что не буду есть. В еду опять подмешают что-то странное.

Кан, ухватив зубами спутанный край одеяла у изножья кровати, потянул его к коленям Талии и замер, глядя на Тиуран ледяным взглядом. Однако на лице женщины отобразилось ещё большее изумление.

Опустившись на одно колено у её ног, Тиуран пристально вгляделась в её затуманенные голубые глаза и спросила:

— Кто-нибудь когда-нибудь подмешивал что-то странное в вашу еду?

— …Да.

— И что же туда подмешивали?

— Дохлых мышей…

В этот миг у него перехватило дыхание.

Талия поднесла палец к губам и принялась грызть его, бормоча детским тоном:

— Подкладывали ещё опарышей, сороконожек, дождевых червей…

— …Сколько вам тогда было лет?

— Девять…

Он неосознанно оскалил клыки и выдал глухое рычание, но, заметив, как Талия вздрогнула и сжалась, тут же заставил себя подавить ярость. Однако кипящий внутри него отчаянный гнев невозможно было сдержать.

Стиснув зубы до боли и стараясь заглушить вскипевшее негодование, он почувствовал, как сосуды в уголках глаз словно вот-вот лопнут, а затем уткнулся лицом ей в колени и тяжело задышал.

Будь его воля, он бы без следа разорвал на куски тех, кто сотворил с ней такое. Чувствуя, как сдерживаемая годами ярость разрывает его тело на части, он судорожно вздрагивал.

Он отдал императорской семье большую часть своей жизни. Он верил, что преданность империи и служба императорскому дому — его священный долг. Но империя, ради спасения которой он рисковал жизнью, годами калечила и топтала самое драгоценное сокровище в его судьбе. А сам он всё это время был лишь невежественным наблюдателем.

Почувствовав жжение в глазах, он крепко зажмурился. Печаль, гнев и жажда убийства сплелись в его груди в неконтролируемый водоворот.

Его тело буквально разрывало от желания спалить весь императорский дворец дотла. Ему хотелось беспощадно растоптать Сеневьер и императора, допустивших это. Ему хотелось заставить Гарета корчиться в несмываемой годами боли и раскаянии. И себя самого, отодвинувшего её на второй план ради защиты этого мужчины, он тоже ненавидел до отвращения.

— Кан, почему ты плачешь? У тебя что-то болит?

Она обхватила руками его морду и принялась утирать большим пальцем его влажные глаза, с тревогой вглядываясь в него.

Уткнувшись лицом в её шею, он издавал судорожные, похожие на рыдания вздохи. Тиуран, молча наблюдавшая за этим, тихо шепнула:

— Похоже, Кан тоже беспокоится за вас, ваше высочество. Если вы продолжите отказываться от еды, он тоже будет тревожиться.

Талия, чьё сознание всё ещё казалось не вполне ясным, медленно качнула головой:

— Всё равно не хочу. А вдруг там опять окажется какая-нибудь мерзость?

— Не волнуйтесь. Я лично за всем прослежу, чтобы в вашу еду больше никогда не попало ничего нечистого.

Талия уткнулась щекой в его загривок и ничего не ответила.

Тиуран, молча наблюдавшая за этим, добавила уговаривающим тоном:

— Через несколько дней возвращается его светлость великий герцог. Разве вы не хотите немного поправиться до его возвращения?

Женщина, плотно прижавшаяся к его телу и закутанная в одеяло, замерла и подняла голову.

— Баркас возвращается?

— Нам пришло донесение: неделю назад он выехал с границы по направлению к Кальмору. Должно быть, сейчас он уже миновал северо-восточную дорогу и подбирается к окрестностям леса Армунд.

Только тогда в глазах Талии появилась слабая искра жизни. Она, пошатываясь, поднялась с кровати.

— Тогда я поем. Быстрее принеси.

— Хорошо, что вы передумали. Я сейчас всё приготовлю.

Тиуран достала из шкафа халат, накинула ей на плечи, крепко завязала пояс и вышла из комнаты.

Он с болью смотрел, как она, съёжившись, сидит на стуле перед столом. Вид того, как она уповает на мужчину, не стоящего ровным счётом ничего, разрывал его душу на части.

Этот человек не заслужил её любви. Впрочем, ровно так же, как и он сам — стоящий сейчас прямо перед ней.