Контент удален!

— Совсем спятил.

С редким для него выражением изумления Миллер вскочил с места и направился к закрытой двери.

— Разрешите войти.

Тихо и чётко. Объявив о своём деле, Миллер повернул ручку. Щёлк — из приоткрывшейся щели хлынул стылый воздух, и по хребту пробежали мурашки. Будто стоишь у входа в пещеру. Помедлив миг, Миллер, заведя руку за спину, прикрыл за собой дверь и шагнул внутрь.

Кабинет его отличался по атмосфере от прочих помещений следственного бюро. Ни выстроившихся вдоль стен старых стальных шкафов, ни обшарпанных стеллажей, ни замусоленных жёлтых коробок, от которых не знаешь куда деться, ни разбросанных тут и там бумаг.

Круглый стол с четырьмя ровно расставленными стульями, длинный стол в белых тонах, диван для бесед и стеклянная стена с видом на панораму города.

Атмосфера в этом опрятном пространстве была ближе к кабинету корпоративного руководителя, чем к следственному бюро. Дело вкуса хозяина. Папки на стеллажах были аккуратно расставлены по алфавиту, и лишь висевшая на стене доска с ходом расследования да табличка с именем на углу стола позволяли угадать, что это за место. Покосившись на табличку с выгравированным именем Тео, Миллер открыл рот.

— Вы собираетесь скупить острова в окрестностях Бейсайда?

Синий взгляд, прикованный к монитору, обратился к Миллеру. Откатившись на стуле и откинув голову на подголовник, Тео свёл брови.

— Быстро-то как. Вы там спелись, что ли?

В смысле: больно скоро дошли вести. Вопреки благородной, изящной внешности повадки у него были скверные. Реагировать на каждое слово — слишком давно он его знает, да и не в новинку, так что Миллер с невозмутимым лицом продолжил своё.

— Передумайте.

— О чём это.

— Заточение — не решение. Слишком много подводных камней.

Способ до крайности в его духе. Но, даже отбросив всё чувствительное — горькое положение Райли, его перекошенную любовь, — это всё равно не лучший путь.

Не будь свидетелей — другое дело, но в ситуации, когда об их разрыве через эту чёртову соцленту разнеслось во все стороны, добавить ещё и факт незаконного заточения — хлопот не оберёшься. Уже сейчас какая-то правозащитная организация устраивает митинги, обвиняя VCI в подавлении свобод, и хоть их меньшинство, но критика по поводу злоупотребления властью точно существует.

Если бы Райли можно было упрятать навечно так, чтобы никто не прознал, риск был бы хоть как-то поменьше, но и за это поручиться нельзя. Никогда не знаешь, когда и куда она сорвётся. У неё даже послужной список имеется. Ведь никто и предположить не мог, что Райли ускользнёт от него и сбежит в Аль-Джихару.

Тео наверняка тоже держит в уме худшее и потому задумал скупить острова через подставное лицо. И Ноа Форд, видно, оттого и связался — чтобы его отговорить.

— Спятил, что ли. С чего мне её запирать.

Поглядев немного на Миллера снизу вверх, Тео прыснул со смеху, как человек, услыхавший нелепицу. Ни острый разрез глаз, ни холодно застывшие уголки губ не дрогнули ни на йоту, и всё же Миллер почувствовал облегчение. Похоже, он не настолько потерял рассудок, чтобы помышлять о заточении.

— Прошу прощения.

Вместо оправданий за свою промашку Миллер предпочёл коротко извиниться, а Тео без особого ответа разглядывал лишь телефоны, уложенные рядком возле клавиатуры. Чёрный аппарат без единой царапины — это Тео; белый, разлетевшийся вдребезги, как их разбитые отношения, — это Райли.

Меж алых губ скользнул вздох. Только сегодня этот вздох слышан добрых несколько десятков раз. Видно, до крайности досадно, что всё идёт не по его, — Тео то сжимал, то разжимал пустой кулак и кивком указал на дверь. Приказ выметаться.

— Передайте материалы по делу «Грин Вуд».

— Да. Передам.

Покосившись на выступающие костяшки, Миллер тихо развернулся. Знал, что разумнее всего выйти вот так, но неразрешённое сомнение делало шаг тяжёлым.

— А зачем всё-таки вам острова?..

В конце концов не совладав с любопытством, Миллер остановился у двери и оглянулся. Тео, разминавший шею вправо-влево и тёр затылок, расслабляя одеревеневшие мышцы, метнул взгляд в его сторону.

— Дом для молодожёнов.

Слова, резанувшие по барабанным перепонкам, ударили куда сильнее, чем взгляд, выпроваживавший в спину с видом «как же ты надоел». Сам вывод, что он не потерял рассудка, оказался ошибкой как она есть.

— Простите, но чем это отличается от заточения?

— Дохуя чем.

— Директор отделения.

— Материалы.

— …

— Делай своё дело. Авось, как погляжу на рожи этих ублюдков, и подводных камней меньше станет.

Он снова кивнул на дверь, и Миллер, не зная, куда деть переполнявшие рот слова, лишь беззвучно пошевелил губами. Чем именно покупка острова — мол, обустроит дом для молодожёнов с той, что ушла со словами «не хочу», — отличается от заточения, он понять не мог, но и допытываться было не время. Одно лишь он уяснил наверняка. Что остатки рассудка Тео уходят на то, чтобы удержать его самого в кабинете.

Вернувшись на место, Миллер передал ему всевозможные отчёты, требовавшие рассмотрения, включая дело «Грин Вуд», а Тео без всякого интереса проглядывал буквы и фотографии на мониторе.

— И впрямь морда мерзкая.

Но работа была лишь подпоркой, минимальным средством — большой помощи от неё не было.

Не вглядывайся он хоть в эту дрянь, того и гляди выскочит из кабинета, того и гляди вконец спятит, — потому и держался через силу, но сосредоточенность — дело иное.

Чья-то контрабанда, наркотики какой-то банды, серийные убийства. Дела, что он видит изо дня в день, на удивление надоели и набили оскомину. Где уж тут вникать. С тех пор как он отпустил Райли с парковки, он только и был в таком состоянии.

3 часа 47 минут.

За 3 часа 47 минут он сломал ни много ни мало четырнадцать ручек, вздыхал раз в две секунды и каждые две секунды проверял телефон.

«К тому, что я завязываю. Правда, мерзость такая, что больше невмоготу».

А бессильный голос Райли он прокрутил в голове раз тысячу.

«Он мне теперь не нужен».

Когда он вспомнил незнакомое выражение лица, решительный жест, с каким она швырнула аппарат, и неспешно удаляющийся взгляд, пятнадцатая ручка лишилась в его руке формы.

— Блядь.

Швырнув переломленную надвое ручку в урну, Тео проверяет время.

3 часа 48 минут. Кажется, час прошёл, а минуло всего-то одна минута.

В чём была загвоздка.

Кроме того, что носился с ней как с писаной торбой, ничего ведь и не делал — что тут было так ненавидеть.

Откинувшись поглубже на спинку, он потёр ноющие виски. Голове, что весь день твердит одну и ту же мысль, добром не быть, да и ладони, переломившей пятнадцать ручек, не лучше.

И от рук, и от головы, и даже от налившихся кровью глаз веяло неким жаром, но он был не чета жару, выжигавшему его изнутри. Стоило просто дышать — и рот пересыхал в труху, а где-то у груди было неуютно, будто ножом ковыряют. Причина ясна, а способ её устранить — смутен, оттого и хоть рехнись. Того и гляди не то нутро, не то башка лопнут — он вскакивал с места, но…

«Больно же».

Вспоминал багровый след, оставленный на тонком запястье, и хватался за поводья терпения. Заявись он к ней, не владея даже расчётом силы, — добра не выйдет. Ведь пострадает не он, а Райли.

Мысль довольно противоречивая для того, кто всего лишь нынешним утром взасос вылизывал и до отвала нажёвывался Райли, но и это был след терпения.

Не будь она такой красивой. Нехотя отпустив слишком уж легко выдыхавшуюся Райли, он зарывался губами в источавшую сладкий запах кожу и так утолял голод.

Даже когда трахаешь — и то нужно терпение. Чтоб не кинуться очертя голову на это упруго льнущее отверстие, чтоб не вколачивать как заблагорассудится, закатив глаза, плевать, порвётся пизда или нет. Запечатлевая в памяти эту нежную плоть, на которой остаётся след от малейшего касания, он терпел и терпел.

— Чёрт.

Стоило о том чуть подумать — бессовестный член вскинул голову и пускал слюну. Покосившись на вздыбившуюся ширинку, он прыснул со смеху, как от нелепицы.

«А стоит вам испортить настроение или взбелениться, вы снова будете напролом мной вертеть, и ничего не изменится».

Зря не сказал ей.

Что задумай я и вправду тобой вертеть, не подыгрывал бы я твоим словесным играм — «консервативная», то-сё, не рассыпался бы в любезностях, а ещё когда впервые подумал, как хочу тебя раздеть и сожрать, тогда бы и завалил. Что от родителей мне досталась лишь похабная кровь, помешанная на ебле, так что нажрись я тобой досыта, по своей-то жадности, ты бы сейчас, блядь, лежала прикрученной к кровати. Что делай я и впрямь всё, чего хочу, — ты, из моего дома и не выйдешь.

«Всё, что хотел, сказал, всё, что хотел, выслушал — какой же это конец. Ничего с вами не хочу. Ни контракта, ни прочего — всего этого».

Так что сам виноват. Дурно её приучил. Слишком много спускал, не по-своему мягко обходился — оттого она ничегошеньки и не понимает. Да, чересчур спускал. С самого начала.

* * *

С самого начала. Да, с самого начала была мысль, что что-то тут неладно.

Один день — лаборатория, другой — головной офис, третий — судно. Появляется раз-другой, едва о нём забудешь, баламутит «Фикс Форд» и бесследно исчезает — крыса.

В его жизни, что вертится на плане и контроле, эта крыса, что вот-вот поймаешь, да не дашь, была единственным пятном и единственной переменной.

Откуда вообще взялся этот ублюдок — даже прочесав соседние города частым гребнем, он не нашёл ни малейшей зацепки и всякий раз упускал. Ни капитал «Фикс Форда», ни следственная власть VCI оказались бесполезны. В буквальном смысле исчезала, будто её и не было.

«Вот теперь объявляешься?»

Крыса, которую, как ни ищи, не выманишь, и которая в самый неожиданный момент возникает, как переменная, оказалась желторотым птенцом, ещё не растерявшим пушок.

«Привет, красавица. Я тебя, на хрен, обыскался».

Личность непрошеного гостя, захватившего гостиную её дома, женщину занимала меньше всего — куда больше её интересовало его лицо. Округлившиеся глаза прилипли к нему и не желали отлепляться.

Вот это да.

Мысль «бред какой-то» была, но неприятно не было. Скорее опущенные уголки глаз, кроткий разрез век и эта беззащитная повадка остались загадкой. Сколько ни разбирай её по косточкам, с головы до пят, на крысу, что баламутила «Фикс Форд», она не походила.