Над ночным небом в конце равнины взлетает осветительная ракета. Это сигнал: вдали начинает грохотать канонада, и медсестры полевого госпиталя на базе с застывшими лицами спешно готовят операционные и койки. В этот момент у всех в голове одна и та же мысль:
«Сколько же их, балансирующих на грани жизни и смерти, привезут сегодня?»
Вскоре прибывает первый грузовик с ранеными, и с этого момента битва начинается и в полевом госпитале. Битва без выстрелов, но с эхом криков и брызгами крови.
— А-а-а! А-а!
— Сестра, держи крепче!
Пока мы поглощены сражением в палатах, на передовой становится тихо, но именно тогда прибывает последний грузовик с ранеными, и для госпиталя наступает самый тяжелый момент.
Мест внутри не хватает, поэтому санитары укладывают раненых прямо на площади перед госпиталем. Когда я выхожу туда, чтобы отсортировать тех, кому нужна срочная операция, молодые парни на носилках в ужасе отводят глаза, словно я в своем окровавленном фартуке не ангел в белом, а сам ангел смерти.
Ангел смерти, а не милосердия.
Это обидно, но их страх можно понять. Стоит мне махнуть рукой, отправляя их в операционную, как они лишаются конечностей. Если не повезет — умрут, а если повезет выжить — останутся калеками на всю жизнь.
Проверяя состояние раненых, я остановилась перед одним солдатом. Это был мужчина с хроническим кожным заболеванием, который часто приходил за лекарствами.
Он говорил, что при виде меня вспоминает свою невесту, оставшуюся на родине. Это не звучало как флирт. В этой части все знали, чья я невеста, так что какой рядовой посмел бы заигрывать со мной? Он просто скучал по любимой.
Тот, кто всегда смотрел на меня с грустью, теперь смотрел сквозь меня остекленевшим взглядом. Я жестом подозвала санитара. Мертвец уже не боялся моего «смертельного» жеста.
Прежде чем его погрузили обратно в грузовик, я порылась в его одежде и сняла один из жетонов с шеи. Жетон всё еще хранил тепло его сердца.
Когда его невеста возьмет этот металл в руки, он будет холодным, лишившись последнего доказательства жизни.
Мне стало так грустно, словно я и есть та самая безымянная женщина.
Став военной медсестрой, я бесчисленное количество раз видела лица тех, кто уходил живым, а возвращался мертвым, но привыкнуть к этому невозможно. Те, кто был еще жив, уходя на фронт, светились решимостью, но, вернувшись, теряли этот свет, и их глаза становились такими же мутными, как у мертвецов. Смотреть на это было невыносимо.
«Какое, черт возьми, лицо войны вы находите прекрасным?»
Я мысленно бросила этот упрек в спину офицера, отдававшего честь проезжающему грузовику с телами.
«Неужели этот человек искренне скорбит о смерти своих подчиненных?»
Смутное чувство подсказывало, что это лишь игра на публику. Разве не он тот человек, который, едва получив пополнение взамен убывших, тут же отправляет новичков в окопы, даже не удосужив себя запомнить их имена и лица?
Моя ненависть была направлена на командира роты, моего жениха, который красивыми словами гнал солдат на смерть, а сам ни разу не приблизился к окопам, пока они умирали.
«Подождите... мой жених?»
Я ненавидела Киллиана? Киллиан был тем самым командиром, опьяненным тщеславием, для которого солдаты были лишь расходным материалом?
Если так, то, может быть, эта хладнокровная сторона, которую он показывает сейчас — и есть его истинное лицо? А та теплота «Йохана» из горной деревни была лишь маской, несвойственной ему?
Зная прошлое, всё встает на свои места. Киллиан был военным, но я смутно верила, что он никогда не убивал своими руками. Наверное, потому что в прошлом он убивал только чужими руками.
«Он никогда не марал свои руки, а теперь, из-за меня, ему пришлось это сделать?»
Если так думать, то в его любви ко мне сомневаться не приходится, но вот та доброта, которую он показывал другим, становится подозрительной.
«Какое же у него настоящее лицо?»
Судя по вернувшимся воспоминаниям, прошлая «я» считала его лицемером. Значит, и нынешний он — лицемер?
— Дэйна.
В тот момент, когда моя вера в него пошатнулась, он накрыл мою руку своей и сказал:
— Давай помолимся.
Я едва не отдернула руку, выдав свои истинные мысли. Лицемер, какой прок от молитв сейчас?
— Где же Бог в этом аду?!
Солдат из моих воспоминаний швырнул бутылку об каменный пол и прокричал это священнику, стоявшему перед распятием на другой стороне площади.
— Давайте спросим Его молитвой: где Он и чем занят!
Священник одним махом заставил солдата замолчать и, возложив руки на головы собравшихся коленопреклоненных бойцов, начал молитву.
— У меня тоже было время, когда я ненавидел Бога. Честно говоря, я и сейчас иногда ропщу на Него. "За что Ты ненавидишь меня?" Я всю жизнь спрашивал Бога, почему Он не исполняет ни одной моей просьбы. А потом однажды я спросил себя: "Настолько ли я особенный, чтобы Бог меня ненавидел?"
Молитвы нашего полкового священника отличались от обычных проповедей, они выходили за рамки канонов. В этом было их очарование, и даже неверующие прислушивались к нему.
— Бог-Творец создал не только меня одного. Он создал и моего врага. Вероятно, прямо сейчас мой враг возносит ту же молитву: "Убей того парня". Бедный Бог, должно быть, в глубоком раздумье: чью же просьбу исполнить?
В этот момент усмехнулись все: и те, кто склонил головы, и даже тот солдат, который кричал, что Бога нет.
— Друзья мои, Бог — не слуга, существующий ради меня одного. Для Бога-Пастыря мы все — одинаковые овцы. Глупые овцы, которых выпустили на зеленые пастбища, а они лезут на скалы к обрыву и блеют: "Зачем Ты привел нас сюда?"
Священник стоял так далеко, что я не видела выражения его лица, но его чистый голос отчетливо разносился до самого госпиталя на другом конце площади. Даже раненые притихли, прислушиваясь к его словам, и стоны боли, обычно не смолкавшие перед госпиталем, утихли.
Мне тоже стало интересно, к чему он ведет, и я забыла о работе, превратившись в слух. Даже сейчас, не помня конца той истории, я почти не слушала молитву, которую Киллиан возносил за меня, сосредоточившись на том, чтобы воскресить в памяти слова того священника.
— Если одна овца во главе стада пойдет не туда, остальные следуют за ней, не зная куда. Если вожак глуп, заблудятся все. Иногда нам попадаются вожаки настолько глупые, что даже не понимают, что сбились с пути. И в итоге они ведут стадо прямиком в пропасть.
Я горько усмехнулась этой колкости, но тут же скрыла улыбку, оглядевшись по сторонам. Хоть это и была метафора, но он открыто критиковал военное командование и правительство прямо посреди воинской части. Священник казался праведником, но в нем был бунтарский дух. В отличие от меня, он ни на кого не оглядывался и порой без страха резал правду-матку.
— Помолимся же все вместе.
Священник воздел руки к небу, словно желая дотянуться до Бога.
— Молим Тебя, открой глаза тем овцам, что стоят во главе нас и наших врагов, и наставь их на путь истинный.
Даже тот, кто отрицал Бога, в конце концов снял шапку и сложил руки. Я тоже хотела сложить ладони, но замерла. Можно ли молиться такими руками, запятнанными кровью?
Хотя был человек, который говорил, что я прекраснее всего, когда мои руки в крови пациентов, для меня эта кровь была лишь последним следом тех, кого мне не удалось спасти. Я не видела ни капли славы в своих окровавленных руках.
— Нет человека, который прожил бы жизнь, не запятнав рук чужой кровью и слезами.
Я вздрогнула, тупо глядя на свои руки. Слова священника прозвучали так, словно он обращался лично ко мне. Но он стоял на другом конце площади, он не мог меня видеть...
На Boosty уже выложено гораздо больше глав. Читайте продолжение первыми и без ожидания: boosty.to/fableweaver
