Запах гари, аппетитный аромат выпечки и… запах крови.
От него, пахнувшего прежде свежим мылом, теперь исходила дикая смесь запахов, которые никак не должны были встречаться вместе. Кто бы мог подумать, что запах горящих дров и свежего хлеба может смешаться с вонью пороха и железистым душком крови?
Моё проклятое воображение тут же нарисовало картину того, как эти запахи впитались в него одновременно.
Он пошел в монастырь и перебил всех остальных монахов. Поскольку это не заняло много времени, а до заката оставалось еще долго, он, не желая терять ни минуты в пустом ожидании, замесил тесто и испек хлеб, чтобы накормить жену, когда вернется. Прямо там, где остывали тела убитых им людей, истекая кровью.
— Давно ты не ела теплого хлеба, правда? Попробуй, пока не остыл.
Он протянул мне хлеб с довольной улыбкой, гордый тем, что испек его таким аппетитным. Так буднично, словно он только что достал его из печи на нашей собственной кухне.
Как будто убить шестерых человек, забрать их вещи и испечь хлеб в их печи — это самое обычное дело.
«Этого не может быть. Не должно быть».
Я изо всех сил старалась найти в его лице хоть тень скрываемого страдания, но всё, что я получила — это кусок хлеба, который он настойчиво вложил мне в рот.
— Ну как?
Мне казалось, что хлеб пахнет кровью.
— Вкусно.
Киллиан радостно улыбнулся моей лжи. Я подавила тошноту, подкатившую к горлу, прожевала хлеб и проглотила.
Я тоже соучастница. Нет, раз он изменился из-за меня, возможно, правильнее назвать меня главной виновницей.
— О боже… Эта проклятая скотина посмела… тебя…
Мои мысли невольно вернулись к тому моменту, когда он изменился.
— Прости, я должен был убить его раньше, почему я колебался… Прости меня. Я был неправ.
Киллиан убил майора, словно забил скот, и искренне извинялся передо мной за то, что не сделал этого раньше. С глазами человека, который хотел убить не только уже мертвого майора, но и самого себя. Вероятно, в тот момент он убил и прежнего, доброго себя. С тех пор он стал другим.
— Г-господин Леннер… позвольте мне только проверить, жив ли он.
— Фрау Вернер, тише.
— Я не знаю, почему вы это делаете, но я знаю, что по натуре вы добрый человек. Ваша доброта не была притворством. Поэтому, прошу вас…
— Фрау.
— Умоляю. И-или хотя бы переверните его, чтобы ему было легче дышать…
— А как насчет того, чтобы я отправил директора прямо в ад, где ему будет покойно вечно?
— ……
В тот день, когда фрау Вернер умоляла пощадить директора, я впервые увидела, как он изменился. Кто этот человек, без колебаний произносящий зловещие слова тем самым добрым голосом «Йохана», который я знала? Я вспомнила, как дрожала от страха, потому что мой муж стал для меня чужим.
«Убью любимого человека, если не замолчите».
Тогда мне показалось, что эта угроза была слишком чрезмерной, совсем не в его духе, и я была шокирована. Но позже я и сама, угрожая жизнью директора, заставила фрау замолчать, так что его действия не были мне непонятны.
Сегодняшнее происшествие тоже можно понять. Нужно было заставить замолчать всех монахов, оставшихся в монастыре. Ведь они могли услышать о нас от других. Если те, кто ушел проверить нас, не вернутся, остальные вызовут военных. Монастырь изолирован от деревни, так что если монахов какое-то время не будет видно, люди не сразу заподозрят неладное. Это даст нам время, пока я не смогу снова двигаться.
«Значит, он принял правильное решение».
«И всё же… нужно ли было заходить так далеко?»
Разум понимал, но где-то в уголке сердца этот вопрос не утихал.
«О чем ты говоришь? Мы уже однажды решили, что "не стоит заходить так далеко", и оставили майора в живых — и в итоге наши жизни оказались в опасности».
Я на самом деле жалела, что не отравила майора заранее, хотя чувствовала порыв подсыпать яд в его вино. Если бы я действовала первой, мы бы не стали беглецами, и этому мужчине не пришлось бы пачкать руки и меняться. Теперь минутное колебание и капля милосердия могут стать смертельной дозой яда, который убьет нас.
Он наверняка думал так же. Поэтому без колебаний погнался за монахами и безжалостно убил их всех.
Так что я понимаю Киллиана. Чего я не могу понять, так это реальности: человек, который мучился, убив одного виновного врага, и человек, который выглядит совершенно спокойным, убив шестерых невинных гражданских — это один и тот же человек. Почему сегодня он не страдает?
«Тебе ведь тоже пришлось убеждать себя в душе, что это правильное решение? Ты ведь просто притворяешься, что тебе всё равно, чтобы я не тревожилась и не чувствовала вины? Да? Пожалуйста, скажи, что это так».
Я так и не смогла спросить, боясь, что ответ будет отличаться от того, что я хочу услышать. Я предпочла бы чувствовать вину за то, что из-за меня он предал свои принципы и сделал то, чего не хотел, чем бояться его.
Даже если это было правильным решением, он никогда бы не принял его, если бы не я. Всё только ради меня, всё из-за меня.
«Если бы я верила Киллиану с самого начала, если бы безоговорочно следовала его плану, до этого бы не дошло».
Моё недоверие превратило его горячее сердце в холодный лед. Так что это всё мой грех.
— Хочешь еще?
— Да...
— Вижу, тебе понравилось. Я так рад.
Я послушно глотала и глотала этот пахнущий кровью хлеб, пропитанный моим грехом. Это мой грех, и я должна его нести.
Киллиан, не зная, с какими чувствами я ем, весь вечер радостно улыбался, говоря, что я ем лучше обычного. Лишь на мгновение его лицо помрачнело, когда он увидел запекшуюся кровь на кончиках моих пальцев.
Он обработал мои раны и вложил мне в рот морфин, принесенный из монастыря. А когда ночь стала глубже, уложил меня в постель и нежно обнял.
— Теперь мы в безопасности, так что спи спокойно.
Я не смогла. Из-за боли, которую не брал даже морфин.
«Ты тоже на самом деле страдаешь?»
Желать, чтобы он мучился — это мучительно. Значит, я должна желать, чтобы он убивал людей и ничего не чувствовал? Это тоже было мучительно.
То ли от душевного смятения, то ли от морфина, голова кружилась. Я лежала с закрытыми глазами, не шевелясь, когда Киллиан зашуршал и слегка отодвинулся. Вскоре я почувствовала на себе его взгляд.
Я притворилась спящей и не открывала глаз. Через некоторое время я ощутила осторожное прикосновение к моей щеке с синяком. Поскольку я не реагировала, он, видимо, решил, что я крепко сплю, и наконец пробормотал:
— Главное, чтобы ты была цела...
Его голос, бывший весь вечер светлым и легким, словно принадлежал другому человеку, теперь звучал темно и сыро. Это было похоже не на слова, обращенные ко мне, а на убеждение самого себя.
В конце концов, ты тоже страдал.
Я почувствовала облегчение и одновременно желание заплакать. Но сдержалась изо всех сил.
Насколько Киллиан хочет, чтобы я была цела, настолько же и я хочу, чтобы цел был он. А для этого я должна быть в порядке. Поэтому я должна сдержать слезы.
***
Через несколько дней, когда кровотечение прекратилось, мы снова отправились в путь. На этот раз, благодаря украденному из монастыря ослу и повозке, нам не пришлось идти пешком, и мы добрались до подножия горного хребта, где проходила линия фронта, всего на два дня позже запланированного срока.
Мы провели несколько дней в пустой ферме неподалеку, готовясь к переходу через горы. И вот сегодня на рассвете, когда горные хребты начали окрашиваться в синеву, мы развязали веревку, которой был привязан осел.
— Ну всё, теперь ты свободен.
Обжора, едва получив свободу, тут же направился в угол сарая, где сено было навалено горой. Пока Киллиан проверял, не забыли ли мы чего в повозке среди вещей, которые собирались бросить, я подошла к ослу, зарывшемуся мордой в сено, и погладила его по шее.
— Живи хорошо. Спасибо тебе.
Ослик дернул ухом, словно мое прощание ему мешало, но я не обиделась. Эти слова предназначались не ослу, а Киллиану.
С того дня, как он вернулся, убив монахов, я играла роль «целой и невредимой». Чтобы Киллиан мог быть цел. Я улыбаюсь, притворяясь, что мне не больно, шучу, притворяясь, что мне не страшно, и осыпаю его поцелуями, притворяясь счастливой. Словно ничего не случилось.
— Киллиан, мне ведь идут брюки?
Перед ним, уже закинувшим рюкзак на спину после последней проверки, я покрутилась, словно хвастаясь своим нарядом. Подниматься в крутые горы в длинной юбке было бы неудобно, поэтому я нашла эти брюки, перерыв ферму. Подходящей одежды было мало, и эти старые штаны, которые я с трудом отыскала, вовсе не были верхом изящества, но я нарочно изображала восторг.
— Ты во всем красива, это даже проблема.
Он поймал меня, кружащуюся на месте, накинул мне на плечи свалившиеся подтяжки, еще немного укоротил их длину и улыбнулся. Да, если ты можешь улыбаться — этого достаточно.
— Я знаю, что в твоих глазах я во всем красива, но всё же должно быть что-то, в чем я была самой красивой.
Выйдя с заброшенной фермы и шагая по горной тропе, я щебетала, как человек, идущий на пикник.
— В чем я была красивее всего?
— Эм...
— Когда на мне ничего не было?
