— Ли… Хан А…
К глазам страшной волной прихлынул жар — горячий, как кровь. Осколки воспоминаний хлынули, словно прорвало плотину, и остро кололи глаза изнутри.
Ли Хан А. Ли Хан А. Чьё-то лицо — с напускной холодностью и всё же ласковое. Голова переполнилась этим лицом до краёв. Одно-единственное имя разнесло вдребезги бесчувствие последних трёх лет. Не выдержав разом нахлынувших воспоминаний, До Гук Ён сглотнул стон и вжался лбом в пол. Растерянная Мун Га Гён поспешно распахнула дверь гримёрки и созвала людей из Центра.
До Гук Ён оторопело смотрел на свои руки, вдруг ставшие такими большими. Несколько раз пошевелил вытянувшимися пальцами и, будто не в силах с этим смириться, крепко сжал кулак. Костяшки проступили добела.
Ли Хан А. А Ли Хан А… Где сейчас моя Хан А?
До Гук Ён стиснул зубы и поднялся с колен. Перед глазами мигало белым, накатывало головокружение, но сидеть на месте он не мог. В мёртвых чёрно-белых глазах понемногу разгорался лютый синий блеск. Непривычным было всё — и руки и ноги, вытянувшиеся куда сильнее, чем он думал, и надетая на нём форма, — но он, не колеблясь, первым делом стал искать выход.
— …
Но чем больше дорогих сердцу воспоминаний вставало на свои места, тем больше вслед за ними тянулось и жутких, забитых где-то позади.
«Не подходи. И не смотри. Не иди сюда, просто беги!» Это был голос Мун Га Хи.
«Малыш, тсс… Послушай. Это не твоя вина. Ничья это не вина…»
Но, Мун Га Хи… если это не моя вина… почему ты вся растерзана? Почему все погибли?
Если гайд — вот это, если эспер — вон то… то я ничего не хочу. Никем не хочу становиться.
Ожила картина того, как эсперы, потерявшие гайдов, один за другим теряли рассудок. Они плакали, орали, раздирали себя ногтями — и в конце концов их дар взрывался. Да что же такое этот гайд, если без него человек так ломается?
Эта слепота, с которой, потеряв всего одного человека, бросались убивать всё, что было перед глазами, маленькому До Гук Ёну казалась страшнее любого бедствия.
— Сюда, сюда!
С другого конца коридора донеслось, как бегом приближается Мун Га Гён, ведя за собой людей. Вернулась к нему не одна Ли Хан А. Забытый Гейт распахнулся настежь, и запертые в нём воспоминания разом хлынули, как нечистоты. Настоящая кара началась только теперь. Взмокшее от холодного пота тело так и рухнуло ничком на пол.
* * *
Придя в себя, мальчик вскочил как в припадке и, задыхаясь, первым делом выдохнул имя «Ли Хан А». В Центре воцарилась мёртвая тишина. Узнав, что До Гук Ён вернул себе всю прежнюю память, никто не решался и рта раскрыть.
— Давай сюда. Адрес Ли Хан А.
Ожившие глаза горели прежним блеском. Отточенный до синевы взгляд обшаривал лица людей из Центра, одно за другим. Он будто готов был вот-вот схватить кого-нибудь за грудки.
Если смотреть только на взгляд, казалось, что вернулся тот самый двенадцатилетний До Гук Ён, но выражение лица под ним принадлежало мальчишке, который последние три года бессчётно ходил в Гейты. Въевшееся безразличие осталось привычкой и придавливало ожившую прежнюю натуру.
— Мой друг совсем один. Пока я, как последний дебил, всё забыл и торчал в Гейтах, я ничего не знаю — как она жила одна, ела ли вообще. Так что хватит болтать, давай адрес. Будешь и дальше тянуть — первой спалю твою башку. Плохое дело трудно сделать только в первый раз, а во второй уже легко.
В конце концов директору Центра, утирая холодный пот, пришлось отдать адрес, где жила девочка. Едва получив его, До Гук Ён пинком распахнул тяжёлую дверь Центра и вылетел наружу.
Шаг неудержимо ускорялся, будто он только сейчас разорвал кандалы, годами сковывавшие тело. Но времени прошло слишком много.
Насколько выросла Ли Хан А?
Сотню… Собирался перебить ровно сотню и вернуться.
Казалось, три года бесследно пролетели, пока он закрыл и открыл глаза. Это кольнуло в груди, и До Гук Ён прикусил губу так, что выступила кровь.
А если она меня не узнает? Я вон как вытянулся, и лицо стало другим…
А если она учует от моих рук… грязный, дурной запах крови… От волнения в горле всё пересохло.
Когда он наконец добрался до детского дома, где, как ему сказали, жила Ли Хан А, сердце заколотилось так бешено, будто вот-вот пробьёт кожу.
А если у неё появился другой близкий друг, с каким лицом мне тогда стоять? Я прошёл долгий тёмный туннель и помню твоё лицо, будто видел его вчера, — а что, если для самой Ли Хан А я всего лишь бывший сосед, который ни с того ни с сего объявился через три года?
Если вспомнить Мун Га Гён, девочки, вступившие в переходный возраст, обычно были обидчивыми и холодными. Если она ледяным тоном бросит «Ты вообще кто?» и отвернётся…
До Гук Ёну казалось, что от одного такого равнодушного косого взгляда его жизнь просто погаснет.
Если от тебя повеет холодом, я, наверное, просто умру. Я уверен. Ты — единственный человек на свете, который может убить меня одним только взглядом.
Мальчик топтался у входа в переулок, то надвигая фуражку на глаза, то снова снимая её. И тут из-за угла, в свете фонаря, выплыла длинная вытянутая тень.
Увидев этот маленький силуэт, До Гук Ён сразу понял: это та самая девочка, которую он ждал. Горло страшно сдавило. До Гук Ён медленно опустил фуражку, которую держал в руках. Он так жаждал этого мгновения, но ноги, как ни странно, будто приросли к земле.
Грязное тело, пропахшее кровью, в пятнах крови убийц. Кончики пальцев мелко дрожали от страха, что затаившаяся в нём тьма перетечёт и в эту чистую девочку. Тело, ни разу не цепеневшее даже перед убийцами, по-прежнему не могло сделать ни шагу вперёд.
Нет, даже не это. Я боюсь, что ты не узнаешь меня — ведь я так изменился. Это так…
— До Гук Ён!
Топ, топ — торопливые шаги в мгновение ока оказались рядом. Он не успел даже поднять голову, как на него налетела лёгкая Ли Хан А. Она врезалась в него с такой силой, что крепкое тело, в котором только и прибавилось что мышц, отшатнулось на пару шагов. В тот миг, когда знакомое тепло и запах разом хлынули ему в объятия, фуражка, которую он едва удерживал, шлёпнулась к ногам.
— А…
До Гук Ён поднял дрожащие руки и обнял девочку, прильнувшую к его груди. Прижал так крепко, что заныли кости, зарылся носом в густые мягкие волосы — и наконец выдохнул воздух, который так долго сдерживал. Тьма, кружившая в голове водоворотом, улеглась словно по волшебству.
Может быть, именно здесь… Не в Центре, не в Гейте, а здесь. Объятия этой маленькой девчонки — вот мой дом, моя земля. То, отчего смех прорывается сам собой, как ни крепись. Ты — словно моя самая первая улыбка.
— А. Ли Хан А… Хан А…
Только я убил очень много людей. Гайдов и эсперов, с которыми вместе ушёл в Гейт. Все, кроме одного, погибли…
Это из-за меня. Гайдов накрыло моим огнём, и они погибли… И эсперы страшно разозлились.
Все потеряли рассудок, плакали, злились — и срывались, лопаясь один за другим. Все превратились в демонов и смотрели на меня с ненавистью, а я не мог выбраться из этой давки. Раз за разом принимал удары на себя.
Плечи До Гук Ёна мелко дрожали.
А ещё в Центре полно родственников погибших. Центр нанял их всех и поставил вокруг меня. Это обычные добрые люди, они так старались мне помогать, но теперь, когда память вернулась, их помощь кажется мне тюрьмой.
Куда ни глянь — всюду лица, похожие на погибших эсперов и гайдов. Они смотрят на меня — то ли с укором, то ли с тревогой, то ли с обидой, — и ничего по этим лицам не прочтёшь. Отводят глаза и снова смотрят. Я с ума схожу. Правда вот-вот сойду с ума.
Я понял это только сейчас. Заметил только через три года. До Гук Ён проглотил все эти признания до единого и обнял её ещё крепче.
— До Гук Ён!.. Ты правда… правда… почему только сейчас?! Ну как так можно!..
— Прости. Я слишком опоздал, да?
— Нет… Это ты меня прости, что накричала. Просто с тобой никак нельзя было связаться… Я так по тебе скучала…
В груди всё всколыхнулось, и До Гук Ён снова не удержался от улыбки. Я вернусь. Даже там, в Гейте, я думал только о том, что вернусь. Что хочу вернуться… До Гук Ён быстро смахнул беззвучно упавшую слезу.
Чтобы она не увидела его лица, он глубже зарылся в мягкие волосы. Эти объятия ни за что не хотелось отпускать.
Поэтому я, хоть умри, хотел вернуться к тебе.
— Как ты жил всё это время? А я тебя по телевизору видела.
Сказав, чтобы он сначала зашёл, Хан А провела До Гук Ёна в детский дом и поднялась с ним на чердак.
Это была убогая каморка, где лёгким слоем лежала пыль, но куда лучше стёртой зоны. И всё же До Гук Ёну захотелось вернуться в ту немыслимо разорённую стёртую зону.
— Пока тебя не было, я днём и ночью только и делала, что училась. И дальше буду. Если хорошо учиться, дают стипендию, и вообще выгодно со всех сторон. А ты?
Они сели друг напротив друга на залитый лунным светом пол и взялись за руки. Неловкость длилась лишь миг.
Стоило ему посмотреть на Хан А в лунном свете, как раны и боль, сковывавшие всё тело, будто бесследно исчезали.
Ресницы, ставшие длиннее, чем в детстве, плавная линия носа. Скользнув взглядом по ярким пухлым губам, До Гук Ён украдкой отвёл вспыхнувшие глаза.
— У меня тоже всё было хорошо.
С трудом выговорив это, До Гук Ён только тихо улыбался. Взгляд мягко потеплел, уголки губ ровно приподнялись. Из всего, что въелось в него за эти годы, это выражение лица удавалось ему лучше всего.
— Ли Хан А. Я, случайно, не сильно изменился?
При этих словах Хан А моргнула и внимательно оглядела мальчика — от макушки до костяшек пальцев. Ласково осмотрев его до самых кончиков ногтей, она ответила, будто бросила мимоходом:
— Не-а, такой же. Только выше стал и покрасивел немного.
Глядя на её слегка надутое лицо, До Гук Ён впервые за долгое время улыбнулся так широко, что свело мышцы.
— Раз для тебя я такой же, то и ладно. Этого хватит.
Только знаешь, Хан А… Люди теперь кажутся мне муравьями. Жалким муравьиным роем. Раздавить их так легко, и это кажется таким пустяком. Мне страшно от себя такого — будто от меня что-то откололось.