Контент удален!

Хоть мы и поднялись довольно высоко, всего-то третий этаж — никакого вида ждать не приходилось, а вентиляционные короба, неприбранные клубки проводов и заслонивший весь обзор огромный рекламный щит навевали тесноту и неустроенность. Толстый слой пыли прилагался бесплатно.

— Как вы про это место узнали?

Отряхивая запылившиеся ладони, я спросила, и Харпер смущённо потёр шею.

— Я сюда сбегал каждый раз, когда тётя злилась.

Рука, что вслед за ладонями отряхивала перепачканную одежду, вдруг замерла. Меня отчего-то охватила тихая печаль, и я молча сунула руки в карманы и посмотрела на Харпера.

— Сейчас тут смотреть не на что, но по ночам вывески загораются, и вся улица сверкает. В детстве мне это казалось таким красивым.

Стало грустно. Я-то знаю: это не место для маленького ребёнка в одиночку. И та вывеска, что маленькому Харперу казалась красивой, скорее всего, была вывеской стрит-клуба или какого-нибудь увеселительного заведения. Стоило подумать, что это место, которое я отмела как грязное и неприбранное, для кого-то было утешением и приютом, как на душу будто навалили камень.

— А потом однажды мне показалось, что сверкают все, кроме меня, и стало так горько. Будь у меня мама, будь у меня папа — наверное, мне не было бы так грустно и одиноко. Наверное, тогда всё и началось. Когда я поклялся отомстить.

В этот миг слово, слетевшее с губ Харпера, было таким, какого я никак не ждала. Тяжело осевшее сердце рухнуло, как с обрыва, не зная дна. И зрачки заметались.

— …Ме, месть? Мстить — за что, кому?

— На самом деле тётя в тот день проговорилась. Тогда-то я всё и узнал. Как погибли родители и какое моё настоящее имя.

Медленно моргнув, Харпер спокойным тоном выложил тайну, которую так долго прятал в себе один. Мятеж второго лица, гибель отца, в одну ночь ставший Брауном Харпер.

Всё это я и так знала, но виду не подала и молча слушала. Однако внутри ни на секунду не утихало, грохотало без передышки. Стоило вообразить, чем кончится этот разговор, как меня без всякой причины охватывала тревога, и во рту пересыхало. Я с силой вдавила пальцы, спрятанные в карманах, и ждала, что он скажет дальше.

— Тогда я думал, что вырасту — и всё смогу, но и взрослым месть оставалась слишком далёкой. Я ведь был никчёмным взрослым. Слабым, робким, трусливым, без друзей.

— …

— Поэтому я всегда благодарен Райли. Если бы Райли не помогла, я и сейчас бы беспомощно жил, грезя несбыточной мечтой.

Нужно было хоть что-то сказать, но я не могла угадать, к чему Харпер всё это мне говорит. Просто растерялась. Случись это, когда я замышляла нападение на «Бернард», я бы обеими руками приветствовала такие слова, но сейчас они почему-то меня ничуть не радовали. Наоборот, мне было страшно. Вдруг он попросит помочь с его местью. Вдруг я не смогу противиться ходу событий, что течёт сам собой, помимо моей воли: чему быть, того не миновать.

И только тогда я поняла. Я думала, что откладываю решение, потому что не могу выбрать между своим миром и Тео, — но нет. Если уж от одних только откровений Харпера меня так трясёт и сердце колотится, то, может, моё сердце было решено ещё в тот миг, когда я призналась Тео в той больничной палате.

Быть может, все те мгновения, когда я, глядя на нестабильного Тео, тревожилась — «справится ли он без меня», — были лишь предлогом и поводом остаться рядом с ним.

Я не хочу оставить лишь воспоминанием странного мужчину, у которого только лицо и удалось, а нрав поганый, который порой кусает людей и чуть что делает по-своему. Пусть мы каждый день ругаемся и грыземся — я хочу быть не его прекрасным воспоминанием, а осточертевшей реальностью.

Так и есть. Я не хочу уходить. Я хочу остаться здесь. Вот моё настоящее сердце.

— Слушайте, Харпер.

— Райли.

Мы с Харпером заговорили разом. Харпер неловко улыбнулся — мол, говорите первой, а я покачала головой. Сначала вы. Нет-нет, я подожду.

После бессмысленной перепалки замявшийся было Харпер что-то мне протянул.

— Кажется, я не смогу стать подчинённым Райли. Простите. И вот это верну.

Это был тот самый пакет, который он всё это время не выпускал из рук. Заглянув внутрь, я увидела бронежилет, ключи от дома и пачку наличных. Всё это я ему и дала.

— А это зачем?..

— Спасибо вам за всё, Райли. Дальше я попробую сам. Так будет правильно.

Накатило недоброе предчувствие. Харпер был ну прямо как человек, что подводит итоги перед концом. Тем более что только что прозвучало это «месть» и всё такое. Если подумать, Харпер, который вечно оглядывается на чужое мнение, ни за что не заговорил бы первым о помощи с местью. Скорее уж взвалить месть на себя одного, не задевая других, — это было как нельзя более в духе Харпера.

В глазах потемнело. И если месть удастся — беда, и если провалится — тоже беда. В первом случае может исчезнуть здешняя я, во втором — может исчезнуть Харпер.

— Я вполне поняла, что у вас на душе, Харпер. Но вы же сами знаете, «Бернард» — противник не из лёгких. Будет очень тяжело…

У меня же тоже совесть есть.

Парню, который всю жизнь мечтал лишь о мести, я никак не могла сказать: не мсти. Но и пообещать помощь, пусть даже для красного словца, язык не поворачивался.

Даже в эту минуту мне вспомнился Тео. Я-то всё гадала, чего это он распускает галстук всякий раз, как занервничает, — а оказывается, когда на душе тошно, рука сама собой к шее тянется. И у меня так же. Глядя то в землю, то в небо и тяжело вздыхая, я стянула панаму и ожесточённо почесала затылок.

— «Бернард»?

Голос был совершенно растерянный. Тыкая носком кроссовка в землю и подбирая слова, я повернулась на звук. Харпер с лицом таким же растерянным, как и голос, недоумённо склонил голову.

— …Вы разве не про то, что пойдёте мстить в одиночку?

— Ой, простите. Я, наверное, не так выразился, и вы не так поняли. Ничего такого.

— Не так? Так вы не будете мстить?

— Нет. Не буду больше думать о всякой мести, хочу просто жить обычной жизнью.

Харпер застенчиво улыбнулся. То ли я так напряглась — но накатило облегчение, и ноги ослабли. Душа, что бурлила тревогой, наконец-то успокоилась. Опершись о перила, на которых лежал толстый слой пыли, я пробормотала непонятно кому: «Ох, спасибо вам», — и Харпер переспросил: «Что?»

— Ничего. Это я сама с собой. А можно спросить, почему вы вдруг передумали?

— На самом деле, ещё когда я учился стрелять, мне очень хотелось стать сильным и обязательно отомстить.

— Угу.

— Но как ни крути, понял, что у меня ничего не выйдет. С таким-то жалким умением успеха не видать, а даже если бы получилось, пришлось бы убить кучу людей, а ведь и они для кого-то дорогая семья.

Мне вспомнились дни, когда мы вместе пололи сорняки во дворе у Блэка. В отличие от меня, что без устали давила всякую вылезшую букашку, Харпер ни одной мелкой жизнью не пренебрегал и переносил их в другое, уже прополотое место. Уже тогда я подумала: сможет ли вот такой добрый малый вообще стрелять.

Для злодея Харпер был слишком добрым и хрупким.

— И теперь у меня даже нет желания мстить. Это всё благодаря Райли.

— …Мне?

— Я по-прежнему трусливый и никчёмный взрослый, но мне теперь не одиноко. Мне хорошо вот так, как сейчас.

Харпер принялся рассказывать, как он счастлив в последнее время. Днём по своей воле ходит к Блэку помогать с садом, по вечерам играет с Реном и Колином, а на выходных проводит время в доме трёх братьев с Адамом и кучей других людей.

Харпер сиял улыбкой, а я почему-то была готова расплакаться. То, что цель, заложенная в Харпера разработчиками и системой, была местью, а обретший своё «я» Харпер выбрал обычную, будничную жизнь, — это просто комом встало в горле.

— Райли, вы плачете?

— Нет. Это от сырости.

— Ой, по-моему, тереть нельзя. У Райли на руках пыль!..

— А-а-а!

Забыв, что руки грязные, я потёрла глаза и в итоге залилась слезами в три ручья. Харпер заметался в поисках салфетки, но откуда ей взяться на пыльной крыше. Удержав Харпера, я кое-как задрала футболку и ожесточённо вытерла глаза, несколько раз моргнула — и вроде полегчало.

— Заберите это назад. Это ваше, Харпер.

Шмыгая носом, я снова протянула пакет.

— Но я ведь больше не подчинённый Райли.

— А мне и не нужны подчинённые. Я ведь на пенсии.

— На пенсии?

— Да. Так что это не зарплата подчинённому, а плата за дружбу — по прошлый месяц включительно.

Добрый Харпер не решался сразу взять пакет и долго колебался. Только после того, как я пригрозила: если уж так совесть гложет, разбогатеешь — потом вернёшь, — он наконец принял его, чуть не плача.

— И никакой вы не никчёмный взрослый, Харпер. Вы самый добрый и замечательный взрослый из всех, кого я знаю. Всему остальному можно научиться, если стараться, а доброте — её сколько ни старайся, не научишься.

Не привыкший к похвалам Харпер легко расчувствовался даже от таких слов. Покосившись на его повлажневшие, готовые вот-вот пролить слезу глаза и порозовевшие уши, я первой отвернулась — чтобы не смущать Харпера.

Спустившись по лестнице, по дороге к стоянке я спросила, чем он хочет заняться дальше. Харпер сказал, что садоводство ему по душе и он хочет стать фермером.

На прошлой неделе он впервые в жизни купил лотерейный билет и добавил, что, если выиграет, скупит уйму земли, вырастит органическую малину и, продавая малиновое варенье, разбогатеет. Мечтающий о будущем Харпер выглядел счастливым. Однако моё предложение подвезти его до дома он наотрез отверг. Сказав, что у него неподалёку дело, помахал рукой и отвернулся прежде, чем я успела его удержать.