Контент удален!

Твой взгляд, только что прикованный к моей руке, скользнул вниз, вслед за выпавшим из моих пальцев конвертом и разлетевшимися бумагами. Задержавшись на мгновение на полу, эти печальные глаза снова поднялись ко мне, словно говоря:

«Теперь ты всё знаешь».

Это означало, что всё написанное в этих документах — правда. Меня захлестнула ярость.

— Ты обманул меня!

Мужчина, которого я любила больше жизни, теперь не вызывал во мне ни капли любви. Я видела перед собой лишь бесстыдного мошенника, который, воспользовавшись потерей памяти, цинично играл моими чувствами.

У него наверняка было множество возможностей рассказать мне правду, но он этого не сделал. А может, и не собирался с самого начала. Возможно, и все те истории, которые он выдавал за чистую правду, были лишь изощренной ложью.

Мужчина, к которому я потеряла всякое доверие, попытался встать с кровати и подойти ко мне. В панике я схватила револьвер, торчавший из сумки, и наставила на него.

Его нисколько не испугала моя угроза. Он продолжил подниматься, не останавливаясь. Он был так же обнажен, как и я.

«Получается, я… я изменила своему живому мужу с другим мужчиной…»

В тот момент, когда я с содроганием осознала, что совершила грех прелюбодеяния, по моим бедрам скользнули капли семени, жестоко напомнив о еще более чудовищном поступке.

«Я могу быть беременна бастардом».

И не просто бастардом, а бастардом от священника, давшего обет безбрачия.

«Б-боже мой… Господи, умоляю, только не это…»

Я дрожала от страха не потому, что была глубоко верующей. Для такой приземленной женщины, как я, гнев людей был куда страшнее гнева невидимого Бога.

«Всю оставшуюся жизнь в меня будут тыкать пальцем, называя грязной шлюхой».

Хоть мне всё еще верилось с трудом, но я ведь была не женой какого-то простолюдина, а маркизой. И эта маркиза забеременела от священника! Весь мир будет смеяться надо мной и поливать грязью до самой моей смерти. А ребенок будет обречен страдать за грех, которого не совершал, неся на себе клеймо плода порока.

«Господи, умоляю, п-пусть я не забеременею…»

Мне не оставалось ничего другого, как возносить молитвы, прямо противоположные тем, что я читала перед тем, как прыгнуть в эту постель.

«Я н-не знала. Я… я сделала это по неведению. Умоляю, пусть об этом никто не узнает…»

…Но, возможно, о моей измене уже известно.

Когда я вспомнила о муже, который гнался за мной до самой гостиницы, чтобы вернуть, мои ноги подкосились. В этот момент мужчина, протянув ко мне руку, поспешно встал.

— Не подходи!

Щелк.

В мгновение ока придя в себя, я вскинула опущенный ствол и взвела курок.

— Сделаешь шаг — и я выстрелю.

Чтобы он отчетливо понял, что это не пустые слова.

— Говори. Кто ты такой?! И почему выдавал себя за моего мужа?!

Кого же я любила всё это время? Я чувствовала себя абсолютно опустошенной.

Моя жизнь была полна неопределенности, и моя безусловная любовь к нему была единственным якорем, который удерживал меня в этом бушующем море.

Но этот якорь оказался лишь ловушкой.

Ловушкой, глубоко зарытой в обмане.

Можно ли назвать любовью то, что выросло на лжи? Потеряв свой якорь, я снова начала погружаться в пучину отчаяния. И я закричала:

— Зачем ты со мной так поступил?!

***

Любовь моя, теперь ты готова выслушать.

Моя решимость рассказать тебе всё больше не отступит трусливо назад.

Это будет очень долгий рассказ, поэтому присядь. Пистолет тебе не понадобится, но если с ним тебе спокойнее — можешь держать. Если ты целишься в меня, потому что хочешь убить, то я умоляю: сделай это после того, как выслушаешь меня до конца.

Я не пытаюсь отсрочить смерть. Я уже говорил: если ты захочешь меня убить, я с радостью приму смерть от твоих рук. Это обещание всегда было искренним. Так что не волнуйся.

С этого момента я расскажу тебе всё. Это не оправдания, а объяснения.

Объяснения для тебя, потому что ты не помнишь, как мы дошли до этого.

Поэтому можешь не сомневаться, что я перекручу факты в свою пользу. Оправдания — это жалкие попытки тех, кто хочет получить прощение. Я буду извиняться, но не стану просить о прощении.

Чтобы объяснить, как мы оказались здесь, мне придется начать с самого моего рождения. Прошу, даже если тебе не хочется, выслушай меня.

Я всегда был ребенком, не оправдавшим ожиданий родителей. Я появился на свет незапланированным и, вопреки их надеждам, родился мальчиком.

У родителей уже был идеальный во всех отношениях наследник. Мой старший брат, который старше меня на восемь лет.

Поэтому еще один сын им был не нужен. Им нужна была дочь.

Дочь не может стать главой семьи, но может стать хозяйкой в другой знатной семье. К тому же как раз в то время сестра моей матери родила наследника маркизу Мэнсфилду. Руперта.

Всё верно. Мои родители хотели посадить меня на твое место.

Как бы ужасно это ни звучало.

Я был рад родиться мужчиной, но родители были недовольны. Не в силах расстаться со своими амбициями, мать сменила цель. Она решила сделать из меня лучшего друга будущего маркиза Мэнсфилда.

На самом деле жадность матери была продиктована заботой обо мне, а не о себе. Я уже говорил тебе, каково будущее сына, не являющегося наследником. Мать надеялась, что если я стану лучшим другом будущего маркиза, моя жизнь будет легкой.

У нас с Рупертом разница в возрасте всего полгода. Как и хотела моя мать, мы с самого детства росли вместе и, будучи двоюродными братьями, были близки, как родные.

Но это… совершенно не значит, что мы хорошо ладили.

Моя мать и мать Руперта — близнецы. Мы с ним очень похожи на своих матерей. Поэтому и мы с ним не могли не быть похожими, как братья.

Но из-за разного выражения лиц нас никто не путал. Вероятно, потому, что во всем остальном мы были совершенно разными.

Охота, стрельба, поло и тому подобное… Я был хорош в том, что считалось мужскими занятиями, но не получал от них удовольствия. Руперт же, наоборот, был в этом не так хорош, но наслаждался процессом.

Единственным увлечением, которое мы разделяли, было чтение. Но предпочитали мы разные жанры. Я любил лирические и философские тексты, а Руперт зачитывался провокационными военными романами, особенно героическими эпосами.

— Киллиан, кажется, я родился не в ту эпоху.

Этот парень, мечтавший стать героем, был недоволен тем, что родился наследником маркиза в самую мирную и сытую эпоху в истории. Выросший в достатке, он не знал, что такое удовлетворение, а поскольку никогда не покидал пределов рая, не знал и что такое ад.

— Вот бы родиться в те времена, когда шли жестокие войны за территории!

— Если бы ты родился в ту эпоху, то умер бы от чумы, не успев сделать и первых шагов.

— Пф, не смеши. Это история про такого слабака, как ты.

Я лишь констатировал исторический факт. Он же воспринял это как оскорбление в свой адрес.

Так было всегда. Руперт испытывал комплекс неполноценности из-за того, что я был хорош в том, что не получалось у него, но при этом был к этому равнодушен. Поэтому он постоянно пытался принизить меня без всяких на то оснований. И раз прежняя ты тоже это заметила, как ты сама мне говорила, значит, это было не только моим впечатлением.

— Я бы героически пал в бою. И остался бы в легендах. Ведь во мне течет кровь Годвина.

Годвин — далекий предок Руперта. Герой, который погиб, остановив вторжение племени, которое сейчас называют хайландцами, много веков назад, когда порох еще не изобрели, вместо ружей использовали мечи и копья, а вместо пушек метали камни из катапульт. Вместе со своей женой Филоменой.

Да, той самой Филоменой, о которой ты слышала в своих воспоминаниях. Должно быть, это Руперт произнес это имя.

Легенда о Годвине и Филомене, отдавших свою любовь и жизни за родину, была давней гордостью семьи Мэнсфилд. То, что Руперт начал увлекаться героическими эпосами, скорее всего, произошло именно из-за этой легенды.

— Хочу умереть красиво!

Подумать только, единственный наследник маркиза мечтает умереть. Услышав это, его мать, которая с трудом родила наследника после четырех дочерей, упала бы в обморок, закатив глаза. Она потакала своему драгоценному сыну во всем, но этому наверняка воспротивилась бы изо всех сил. Хотя, судя по тому, что он натворил потом, в итоге ей так и не удалось его отговорить.

— Вот бы началась война, неважно где… Чтобы я успел до тридцати…

В его мечте о красивой смерти было еще одно условие. Умереть рано. В самом расцвете сил.

— Мою последнюю битву запечатлят на картинах, которые останутся в веках, а представь, если я там буду морщинистым и седым. Фу, ужас.

«О седых волосах можешь не беспокоиться», — подумал я тогда.

Пятнадцатилетний парень уже боялся старости. Всё потому, что его отец и дед начали лысеть уже после тридцати. Его ждала та же участь лет через двадцать.

Хотеть умереть молодым только потому, что не хочешь стать лысым. Разве это не нелепо?

Если я молчал, считая, что это не стоит ответа, он начинал меня убеждать.

— Киллиан, для мужчины репутация — это его жизнь. Плоть смертна. Когда умираешь, плоть гниет и забывается, но честь — нет. Если твоя репутация живет, значит, и ты живешь вечно. Разве не так?

Почему он так жаждал услышать подтверждение своей правоты именно от меня, когда знал, что я ненавижу с ним соглашаться? Мне хотелось лишь разобрать его софистику по косточкам и указать на все изъяны в его логике.

— Смотри лучше за поплавком.

— Скучный ты тип.

— Уж лучше жить скучно, чем желать войны от скуки.

Я еле сдерживался, чтобы не назвать его идиотом с рыбьей головой вместо человеческой. Но то, что я сдерживался и фильтровал свои слова, не делало меня добрее.

— Начать молиться за тебя с сегодняшнего дня? Боже, молю Тебя, верни Руперта Мэнсфилда в прошлое, когда войны шли постоянно. Пусть этому агнцу будет весело унаследовать титул в пять лет из-за того, что его отец рано погиб в бою, а потом быть отравленным дальними родственниками, жаждущими занять его место.