Ги Ин Хва, сказав, что подождёт снаружи, впустил меня внутрь.
Когда я встала перед раковиной в тесном туалете, меня охватило необъяснимое чувство дежавю.
Что-то похожее уже бывало раньше.
Разница, может, в том, что тогда я не пила, а сегодня выпила…
Или разница в том, что снаружи меня ждёт Ги Ин Хва…
Отражение в зеркале не походило на пьяную.
Лицо не то что не раскраснелось — было мертвенно-бледным, и веки с набежавшими слезами тоже отчего-то казались блёклыми.
Под коротко подстриженной чёлкой — полностью открытые брови.
Серые зрачки, что смотрели на меня без очков, по-прежнему вызывали лишь неприятное, тоскливое чувство.
И всё же выглядела я хорошо.
Выглядела хорошо.
Это был результат того, что я, находясь подле Ги Ин Хва, эксплуатировала его время.
Когда я умылась и вышла, Ги Ин Хва стоял, прислонившись к ближней стене.
Я сказала, что мне надо подышать воздухом, так что пусть сонбэ возвращается за стол первым.
Но он этого не сделал.
Вышедшую из ресторана меня он, точно пёс, проводил следом.
Сам говорил, что я как собака, — а тут будто сам он больше пёс…
— Я хочу побыть одна, — угрюмо проговорила я, но он не послушал.
Делать нечего — я вместе с ним вошла в узкий переулок между домами.
Тесная дорожка, где едва-едва разойдутся двое-трое.
Не проникал не то что искусственный свет — даже лунный, и было очень темно.
Дождь к этому времени уже прекратился, а на земле тут и там стояли лужи дождевой воды, похожей на чёрное масло.
Мне было неприятно, как влажный воздух липнет к коже, и я как можно плотнее прижалась к сухому пространству под навесом.
Я думала, что лето ещё не пришло, но это, видно, было лишь моим желанием: мир после дождя весь дышал запахом лета.
Заново вспомнилось, что в последние дни всё чаще стали попадаться люди в одежде с короткими рукавами.
Но я и сегодня вышла в одежде, закрывающей кисти рук, и Ги Ин Хва тоже, не пролив ни капли пота, был в рубашке с длинным рукавом.
Передо мной, прислонившейся к низким, по пояс, перилам, встал напротив Ги Ин Хва.
И без того тесный переулок, а когда крупный мужчина встал перед глазами, точно прочная стена, мне будто стало нечем дышать — словно я заперта в пространстве, где не шелохнуться.
Ги Ин Хва, зажав сигарету между пальцами и не выказывая намерения закурить, лишь смотрел на меня сверху вниз.
— Можете курить.
Не вытерпев духоты, я брякнула это как попало и тут же пожалела.
То, что можно курить, не было ложью, но лучше бы он, по возможности, не курил.
Ради не моего, а его здоровья…
Я хотела так поправиться, но он, всё это время не сводивший с меня глаз, вдруг заговорил:
— Причина, по которой плакала.
Медленно брошенная фраза без интонации была, похоже, всё же вопросом.
В темноте я ненадолго встретилась с ним взглядом, а потом опустила глаза к его груди.
— Это, наверное, оттого, что выпила.
— Не ври.
— …
Чем именно слова «заплакала оттого, что выпила» похожи на ложь — я не понимала.
Конечно, это была не стопроцентная правда, но что выпивка повлияла — это уж точно…
Принял бы просто так, мол, ну вот так вот… — с упрёком, что он опять делается дотошным там, где не надо, я постукивала пяткой по стенке перил.
Пока я так упорствовала в молчании, по переулку, шумно смеясь, прошла компания людей.
— Честно говоря, я не знаю, что с тобой делать.
Когда смех и галдёж отдалились и снова настала тишина, Ги Ин Хва тихо пробормотал:
— Беру с собой — и непременно каждый раз что-нибудь да случается.
«Так, значит, я ему в тягость, я ему противна…» — с такой мыслью я подняла на него взгляд, но лицо его, утонувшее во тьме, не читалось.
— А оставлять одну — это по-своему опасно, и мысли разбегаются…
Но дальнейшие слова звучали не столько упрёком, сколько самоукором, и были скорее не обращены ко мне, а сказаны себе под нос.
— Если уж чему случаться, пусть случается у меня на глазах. Это и есть ответ, но…
Я вслушивалась в эти непривычно тягучие, точно жалоба, слова, и тут он, ненадолго прервавшись, отвёл взгляд, всё это время устремлённый на меня.
А потом рукой с зажатой сигаретой провёл по лбу, отбрасывая волосы, и с коротким вздохом сказал: «Пусть и не верный ответ — ничего не поделаешь…»
В его выдохе мне на миг почудился лёгкий запах алкоголя, но лишь на мгновение, и он тут же снова посмотрел на меня сверху вниз и чётко спросил: «Так что ещё?».
— Если есть что сказать — говори.
Что сказать…
Этого было столько, что, наоборот, отнимало дар речи.
Важные слова — сколько ни говори — до него всё равно не доходили.
Но он стоял передо мной с таким видом, будто непременно хочет что-нибудь да услышать.
Почему я плакала в таком месте и в чём вообще проблема… чем я ему действую на нервы…
Хоть я и не хочу говорить, а он всё равно…
Хоть я и сказала, что хочу подышать одна, а он всё равно увязался…
От этих мыслей меня с запозданием разобрала злость, и, с настроем «раз уж так непременно хочешь услышать — расскажу всё», я открыла рот:
— Та женщина, недавно. Как бы пьяна ни была — ну как можно говорить такое?
Сил выстроить слова в стройной логической последовательности не было, и я начала как пошло — с самой последней по времени обиды.
— Кто, нуна Хон Сон?
Я и раньше это заметила, но Ги Ин Хва запросто называл женщину ласковым «нуна».
При том что в университете ни к одной из сонбэ-девушек такого обращения не применял.
Больше того — Ги Ин Хва и к сонбэ-парням почти никогда не обращается «хён».
— Хон Сон там или ещё как — женщина была всего одна, так что незачем называть её имя. Пусть близкие, но и в близости есть черта, которую надо держать, — не пойму, почему она так распускает язык. И почему вы, услышав такое, не злитесь — мне тоже непонятно. Пусть человек хоть сто раз близкий и любящий вас, но когда надо злиться — надо злиться, разве нет.
Когда, устремив взгляд на плечо Ги Ин Хва, я смолкла, он коротко ответил: «Зачем это надо».
Опущенное продолжение — «утруждаться» или «попусту» — будто послышалось мне, и я, опешив, подняла взгляд и посмотрела на его утонувшее во тьме лицо.
— Как это «зачем». Вам что, даже не злится?
— Не злится.
— Почему не злитесь?
— Что почему — я по таким вещам сроду не злюсь, по каждой.
На этот раз опущенное продолжение — «ни разу» — будто само собой проигралось у меня в ушах, и я невольно подпёрла голову правой рукой.
Хоть я и прекрасно знала, что он такой человек, я с выражением «ну что за человек такой» впилась взглядом в его глаза.
По «таким вещам» — «по каждой».
Определённые выражения и слова, как ни не хотелось, заставляли себя повторять.
Насколько же «такие вещи» были обыденностью, насколько частыми, чтобы он сказал «по каждой»…
Когда мысль дошла до этого, дыхание само собой сделалось тяжёлым.
Хмель, что холодным комом сбился в груди, только теперь будто поднялся к лицу, к обоим ушам, к самой макушке.
Женщина по имени Хон Сон сказала ещё и то, что Ги Ин Хва, «пользуясь внешностью», встречался со множеством девушек.
Следом всплыл и «поцелуйный переполох» средней школы, о котором трещала Пак И Су, и оттого с губ сорвались даже слова, которых я совсем не ожидала:
— Раз вам всё равно, даже когда о вас сочиняют грязные фантазии. И поцелуй вам безразличен. Так что… так что, если попросят и секса, вы тоже… тоже берёте и даёте?
Уже когда произнесла слово «поцелуй», я жалела.
А когда произнесла слово «секс», мне захотелось обеими руками зажать себе рот.
Но я лишь опустила руку, подпиравшую лоб, и отвела в сторону впившийся в него взгляд — а слова всё-таки договорила до конца.
И, снова сомкнув губы, я поняла, что давно хотела задать ему именно такой вопрос.
Это не был вопрос, что вырвался вдруг, сам собой, от внезапной злости.
Я упрямо считала, что до прошлых женщин, что прошли через его жизнь, — если только это не Но Чжу Ын — мне нет дела; что если не Но Чжу Ын, то всё равно, что и знать-то не хочу, — но на самом деле я просто уходила от этого.
Вопрос был дерзкий, к тому же неприятный, и я думала, что он рассердится.
Ведь даже он, не злящийся «по таким вещам» «по каждой», со мной иногда доходит до предела терпения.
Но вместо того чтобы рассердиться, он коротко выпустил воздух — будто что-то сдулось.
Звук, который — издай его кто другой — я сочла бы смехом.
Но раз это Ги Ин Хва, смехом это быть не могло.
Я снова перевела отведённый было взгляд на его лицо.
Из-за темноты выражения толком не разглядеть.
Похоже на невозмутимость, и наверняка это невозмутимость, но уверенности не было.
Он сказал:
— Зачем ты спрашиваешь такую ерунду.
