Бабушка, которую я не видела давно, ничуть не изменилась с прошлогоднего семейного собрания.
Некрашеные, почти пепельные короткие волосы. Прямо посаженные шея и спина. Лицо и голос, как иней по краю.
В остром, обращённом на меня взгляде не отыскать было и крохотного тепла.
Оно и понятно.
Впавшая в немилость внучка без её дозволения своевольно вызвала и использовала человека — до чего же это, должно быть, ей не по нраву.
По недавно заведённой привычке… нет, по недавно исправленной привычке я прямо смотрела бабушке в оба глаза, но вскоре опустила взгляд книзу.
Прежде чем разразится гром, самой, по обстановке…
Ведь даже такая бунтарка, как я, мало-мальски войдя в разум, поневоле выучилась этому ради выживания.
Тому, что бабушка не любит, тому, чего мне делать нельзя…
Разговор с бабушкой с глазу на глаз длился всего минут двадцать с небольшим.
Хотя ей и доложили о том случае, бабушка не задала мне ни единого вопроса.
И о Ги Ин Хва не спросила.
Не было даже надоевшей выволочки: «Не натвори бед, живи как мёртвая».
Похоже, она сочла, что я не стою даже того, чтобы тратить на меня в гневе силы и время.
Бабушка сказала мне лишь, что за причинённый ущерб я должна заплатить.
И вдобавок заново вбила мне в голову, что в этом мире, пусть и между роднёй, ничего не бывает даром.
Сказала, что и проценты за то, что я под предлогом экзаменов отсрочила дело, она сдерёт с меня сполна.
Изложив одну за другой эти посылки, бабушка в качестве возмещения убытка потребовала от меня одного: разузнать кое о ком.
Точнее — этим моим ни на что не годным умением касаться и читать человека, касаться и читать, касаться и читать, ухватить его слабое место.
Что бы это ни было, лишь бы слабое место…
— Это трудно. Всякий раз, читая память, я буду биться в припадке, и они наверняка сочтут это странным. Если не повезёт, придётся пробовать раз десять с лишним, пока ухвачу слабое место, а это на деле нелегко. Вы и сами знаете…
— Слышать не желаю. Велят — делай, что за лишние разговоры. У тебя вечно в этом беда. В этом твоём рте беда. Без всякого приличия мелешь что попало — тра-та-та…
Как же это только «рот» — беда…
У меня и глаза беда, и уши беда, и неокрепшие кончики пальцев, и дерзкие манеры, и неопрятные волосы, и неряшливая одежда — всё беда.
Нет — если по бабушкиному, само существо по имени «я» было бедой.
Но вместо того чтобы так огрызнуться, я молча сомкнула губы.
Взгляд при этом был накрепко прикован к полу, застеленному ковром из овечьей шерсти.
Дрожащие руки я завела за спину и спрятала.
Требование, в котором у меня уже был опыт провала, бабушка предъявляла снова.
Зная, в какую огромную муку оно меня загонит…
Коротко кашлянув, бабушка ледяным голосом добавила:
Эти люди зависимы от «суеверий», так что управиться с ними будет легче, чем прежде.
Что обо мне она этим людям наплела в общих чертах.
«Это, мол, на людях тайна, но есть у меня внучка с „шаманским даром“. Не желаете ли с этой внучкой разок встретиться? Только манера гадать у неё своеобразная. Может быть неприятно. Но если хотите — я устрою встречу».
Их всего трое. Что они за люди, в каких отношениях с бабушкой — мне не сказали.
Хотя и без того нетрудно было примерно догадаться.
Связаны общими интересами, конечно. И бабушке хочется занять среди них безраздельно главенствующее положение. А может, она хочет на случай чего подстелить себе соломки — застраховаться.
Все они — обладатели состояний в десятки, сотни миллиардов и более, и, по словам бабушки, разъезжают по всем уголкам страны в поисках искусных шаманов и тратят на них каждый год по нескольку сотен миллионов вон, а то и больше.
[1] Мудан (무당) — корейская шаманка, посредница между людьми и духами; проводит обряды, занимается гаданием и предсказаниями.
А потому, мол, и прочитанной памяти, чтобы наговорить что-нибудь более-менее правдоподобное, будет достаточно.
Настоящие слабые места не выбалтывать, а, скрыв, тихо докладывать только ей.
И что, смотря по ценности сведений, может последовать и подобающее вознаграждение.
«Вознаграждение» было бабушкиной морковкой.
Морковкой, которой она махала у меня перед носом, держа в уме возможность того, что я, прочитав слабое место, ей не доложу.
Мол, тебе это тоже будет в прок, так что не вздумай скрывать…
У меня, изначально лишённой права отказа, не оставалось ничего, кроме как принять бабушкино требование.
Встреч с ними — по две на каждого, всего шесть. По часу за раз, всего шесть часов.
Из них три часа, сказала она, — плата за проценты.
Первая встреча была назначена сразу на следующий день.
Местом встречи был родительский дом, приёмная, куда впускают лишь VIP-гостей.
«Настоящие слабые места не выбалтывать, а, скрыв, тихо докладывать только бабушке».
Этот приказ исполнить, возможно, и не удастся, но признаваться в том я нарочно не стала.
Что побуждение к «разоблачению» мне трудно обуздать…
Скажи я такое — бабушка лишь рявкнет: «Это всё слабоволие»…
Вечером того дня, когда я повидалась с бабушкой, я ела с Ги Ин Хва.
В фьюжн-ресторане ханджонсик с видом на уютный садик.
[2] Ханджонсик (한정식) — традиционный корейский обед из множества блюд, подаваемых разом или по порядку; здесь — в современной, «фьюжн», подаче.
Было вкусно. С жареным рисом, что готовил Ги Ин Хва, не сравнить, и всё же вкусно, и я без конца повторяла, что вкусно.
Это был закрытый отдельный кабинет, и блюда подавались по одному, курсом.
Всякий раз, как я говорила «вкусно», Ги Ин Хва с бесстрастным лицом внезапно меня целовал.
Это было отбиранием еды у меня изо рта, но я решила принимать это, как он и настаивал, за «поцелуй».
Это было похоже на игру.
Игру с простым правилом: если его выходки кажутся тебе дикими и противными — не говори «вкусно».
Я, и считая его действия дикими, не таила восторженного «вкусно» и выпускала его наружу.
Ведь это было не настолько противно, чтобы я не могла выразить хоть такую радость человеку, который меня угощает и для меня готовит…
Ведь мне хотелось, чтобы и он знал, что я ем с удовольствием…
И пусть его поведение — не более чем простая вредность, мне было всё равно.
А на следующий вечер мне пришлось отменить ужин, что был намечен с Ги Ин Хва.
Из-за последствий первой работы, проделанной ради уплаты долга.
За час, что я была лицом к лицу с бабушкиным гостем, я десять раз прочла память этого человека и десять раз упала в судорогах.
В ходе этого случилось четыре неуправляемых разоблачения, а слабого места, которого хотела бабушка, я не ухватила.
И всё же вся прочитанная мной память этого человека была составлена в отчёт. Лишь передав этот отчёт бабушке лично в руки, я смогла выбраться из родительского дома.
В каком состоянии духа я вернулась домой — толком не помню.
Только то, что приехала на такси.
Что, когда с парковки у дома я подняла взгляд на квартиру Ги Ин Хва, все окна были закрыты.
Что был поздний день, ещё при солнце.
Что, едва переступив порог, я отправила ему сообщение с отменой ужина.
Что после я всю ночь промаялась, охая, — вот примерно что смутно осталось в памяти.
А на следующий день были съёмки Но Чжу Ын.
Я, ещё не оправившись от вчерашних последствий, поднялась рано утром и собралась на съёмки.
Собралась, чтобы, как Но Чжу Ын того хотела, прилежно помогать ей в роли менеджера.
Следующей после кафе площадкой для съёмок Но Чжу Ын был старый музыкальный магазин в углу сумрачного торгового ряда.
Сцена, где всё действие сводилось к тому, что она садится за выставленное там пианино и играет.
Когда начались съёмки, все естественно затаили дыхание.
Молчать с закрытым ртом, пока крутится камера, было само собой разумеющимся, но красивая девушка, играющая на пианино, и сама по себе, видно, навлекала тишину и сосредоточенность.
В воздух, окутавший площадку, тихо просочилось беззвучное восхищение.
А главное — Но Чжу Ын играла на пианино весьма хорошо.
Это было мастерство человека, который и в последнее время урывками музицировал.
Может, она и заранее упражнялась ради съёмок, но что за несколько дней упражнений такого уровня не достичь, отчётливо чувствовало даже моё ухо профана.
Когда закончился первый дубль, тут и там вырвались возгласы восторга.
То ли съёмка фортепианной сцены Пак И Су уже состоялась, но кто-то вовсю превознёс игру Но Чжу Ын, заявив, что она гораздо лучше Пак И Су.
И оператор, что прежде шпынял Но Чжу Ын, дескать, и реплики толком не произнесёт, теперь сиял довольной улыбкой во всё лицо.
Ма Джун Сан тоже, похоже, немало успокоился и остался доволен тем, что его чутьё и выбор не подвели.
Я, не мешая съёмкам, тихо наблюдала за Но Чжу Ын с укромного места и делала своё дело.
Если Но Чжу Ын, казалось, хотела пить, я наливала из принесённого из дома термоса ледяную воду и подавала; стоило ей лишь сделать движение, будто разминает плечи или шею, как я точно так же доставала из сумки принесённый из дома массажёр и протягивала.
— Ты чего это? Уже тепловой удар хватил?
Оглядев меня с ног до головы, Но Чжу Ын с подозрительным лицом съязвила, но мне было совершенно всё равно.
В двух больших сумках, принесённых из дома, было припасено и многое другое.
Памятуя обычные привычки Но Чжу Ын, я заранее заказала по почте и положила даже пару кроссовок под размер её ноги.
Это оттого, что мне запомнилось, как однажды Но Чжу Ын под предлогом, что у неё болят ноги, гоняла Ги Ин Хва за обувью.
