Принеся фен, Ин Хва воткнул вилку в розетку у обеденного стола и обернулся к Юн.
Хоть она и говорила, что высушит дома, но всё это время растерянно стояла у стола, и он осторожно подвёл её к ближнему стулу и усадил.
Всякий раз, как он приближался к Юн, и всякий раз, как Юн двигалась, вместе с запахом цитрусового шампуня нежно дразнил кончик носа свойственный Юн сладкий запах тела.
Молочный запах, какой бывает разве что у младенца. Да ещё с обильно вваренным сахаром…
Иные воспоминания, как бы ни были стары, в миг, когда их разбередят, оживают в точности такими, как были.
У Ин Хва так было с воспоминаниями о запахах.
Что молочный, грудной запах наводит на мысль о младенце. Что тот младенец каждую ночь плакал в соседней квартире маленького Ин Хва.
И сладкий запах варёного сахара или засахаренных фруктов был запахом той квартиры.
Район, где хорошего почти не водилось, где, понятное дело, и хороших запахов не уловить.
Тем, что хоть как-то можно было назвать ароматом, был разве что запах пудры от тела матери…
И всё же в голове Ин Хва хранилось много сведений о запахах.
Что это так, Ин Хва понемногу, одно за другим, осознавал через Юн.
Ведь любой запах через Юн, как через посредника, он мог уловить.
Окончательно осознать это он сумел в день того происшествия, связанного с Чжу Ын.
В тот день Ин Хва поехал забрать Юн после встречи кружка.
От Юн, что вывернула ему душу, перейдя дорогу на красный, веяло лёгким запахом алкоголя.
Запах привнесённый. Он понял, что может улавливать и то, что не является её собственным запахом тела.
Это было началом.
Потом — в салоне сотовой связи, куда он поехал по звонку Чжу Ын…
Один из ростовщиков долго удерживал там Юн.
Из-за этого запах его дешёвого парфюма едва заметно перешёл и остался у шеи Юн.
Вместе с неприятным воспоминанием отчётливо всплыл и тот поцелуй.
Что воскресил не только обоняние, но и вкус… То ли оттого, что всю ту ночь он был как помешанный, он повёл себя до нелепости по-идиотски…
Сморщив брови, Ин Хва сознательно оборвал цепочку мыслей.
А потом, поставив фен на слабый обдув, принялся осторожно сушить густые волосы Юн.
Что какое-то пустяковое ощущение задевает чувства — это оттого, что он долгое время прожил без ощущений.
А раз так — стоит привыкнуть, и всё.
Может, даже лучше — привыкнуть и вернуть ощущения совсем.
Подставить чувства всему на свете и стереть ту особость, что есть у Юн, — и всё…
Сделать так, чтобы не было ни приятного, ни неприятного, чтобы не поддаваться чарам «приятно» и «неприятно», — и всё.
В небольшой квартире стоял лишь шум фена.
Юн, точно кукла, сидела неподвижно и целиком вверяла голову рукам Ин Хва.
Высушив волосы и несколько раз расчесав их пальцами, Ин Хва, выдёргивая вилку фена, сказал:
— И поешь перед уходом.
Юн какое-то время не отвечала.
Не дожидаясь ответа Юн, Ин Хва прибрался и встал у мойки.
Простую еду он мог сготовить сколько угодно и без обоняния со вкусом.
Достаточно было просто следовать рецепту, ничего сложного.
За его спиной, когда он опускал на рабочую поверхность разделочную доску, только теперь послышалось тихое бормотание Юн: «А я недавно поела».
Обернувшись, он увидел Юн в той же позе, что и при сушке волос, с чуть унылым лицом.
— Недавно — это когда.
Совсем развернувшись, Ин Хва, скрестив руки, ровно спросил.
— Сразу как пришла домой…
Ин Хва поднял левое запястье и посмотрел на время.
Если так, то это было примерно три часа назад.
— А что ела.
Время, к которому, смотря по еде, переваривание давно бы закончилось…
Жирного или обильного Юн в одиночку поесть не могла, так что переваривание, ясное дело, давно завершилось.
Ин Хва прямиком прошёл к холодильнику и достал ингредиенты для жареного риса на три порции.
— Чего не отвечаешь? — мельком обернувшись к Юн, рассеянно спросил он и перенёс продукты на рабочую поверхность.
— Да так… что было дома.
— Что было дома — что именно.
— Треугольный кимпап… [1]
Брови Ин Хва, доставшего из нижнего шкафа кухонный нож, тут же сморщилось.
[1] рис с начинкой, завёрнутый в лист водоросли; «треугольный кимпап» (самгак-кимпап) — онигири-образный снек из мини-маркетов.
Мелькнула мысль: вот почему она такая лёгкая — если не проследить, кормит себя всякий раз вот так.
Не явись сегодня дед, не заметь он гнавшуюся Юн, или, заметив, оставь как есть, — и это дитя закончило бы сегодняшнюю еду каким-нибудь жалким треугольным кимпапом.
— Сейчас всё приготовлю, так что поешь перед уходом. Из-за тебя я и сам не поел.
С примесью вздоха пробормотав это, Ин Хва задвигал руками быстрее.
За окном опустилась полная тьма.
Ин Хва сидел за подаренным тетей четырёхместным столом из массива напротив Юн и ел.
Обычный жареный рис с кабачком-цукини, луком, морковью, яйцом.
Хоть он и ел как можно медленнее, подстраиваясь под скорость Юн, его тарелка как раз сейчас опустела.
Отложив ложку и беззвучно осушив стакан воды, Ин Хва, естественно поднимая запястье, остановился и мельком взглянул на склонённое лицо Юн.
Юн сегодня совсем не ела.
Вроде бы не то чтобы у неё не было желания есть, но ела она заметно медленнее обычного.
Ин Хва знал, что его привычка смотреть на часы так или иначе давит на Юн.
Поэтому он силой сдержал привычное движение и лишь молча наблюдал, как ест Юн.
Юн, не то замечая, не то нет его взгляд, неопределённо, понемногу — точно птица, клюющая корм, совсем по чуть-чуть — отправляла рис в рот, жевала и проглатывала.
В тихой квартире лишь изредка звякала ложка Юн.
Да ещё чуть слышно гудел холодильник.
«Может, всё дело в чрезмерной тишине…»
В мелькнувшую мысль Ин Хва следом втиснулась другая: «Был бы хоть телевизор — стало бы полегче…».
Что он, ради того чтобы привести Юн и накормить, создать удобную для еды обстановку, додумался купить даже ненужный телевизор, — мысль, что он спятил, и крепко спятил, разом разметала все предыдущие.
Есть в своей квартире с кем-то, кроме тети, ему доводилось впервые.
Тетя во время еды телевизор не смотрела и не была настолько праздна, чтобы засиживаться у Ин Хва перед телевизором.
Чжу Ын, хоть и заглядывала к Ин Хва, почти никогда не проходила в саму квартиру. А если и входила, то самое большее задерживалась у прихожей и уходила.
Кроме них, никого другого в квартиру Ин Хва не впускал.
Юн была первой.
Знала она об этом или нет, но ложка в её руке двигалась бесконечно медленно.
Маленькой левой рукой крепко держа за край плоскую стеклянную миску, она осторожно зачерпывала рис, подолгу разглядывала и отправляла в рот.
То лицо казалось чем-то неловким, то — напряжённым, то — до предела сосредоточенным.
Сосредоточенно наблюдавший за этим Ин Хва вдруг спросил:
— Это что, оттого, что болит?
Рана на ноге была длинной, но неглубокой.
Юн ни малейшего вида не подавала, что больно, да ещё и обезболивающее выпила, так что он думал — всё нормально, но, может, и не нормально.
Что осознал это так поздно, было ему самому нелепо.
— Я же сказал — если больно, говори.
На него, выговаривавшего, сдвинув брови, Юн так резко замотала головой, что аж загудело.
Всё это время прикованный к миске взгляд Юн только теперь поднялся к Ин Хва.
Юн нерешительно хотела было что-то сказать и осеклась, снова собралась и осеклась, потом взяла стакан, отпила глоток воды, поставила и наконец низким, осевшим голосом заговорила:
— Сонбэ, те ваши слова недавно. Что ещё раз подумаете про донорство почки… Это значит, что не станете его делать, да?
В медленно прозвучавшем вопросе сквозило неприкрытое нетерпение.
Неужели из-за этого она и не могла толком есть — от этой мысли Ин Хва стало как-то пусто.
— Не толкуй как тебе удобно. Я сказал ровно то, что сказал, — что подумаю ещё раз.
Отбросив со лба чёлку, он сухо бросил это, но на самом деле Юн была права.
Для Ин Хва эти слова значили то же, что и отказ.
Низкий голос Юн, с дрожью, снова потянулся:
— Но вы ведь таких слов почти не говорите. Сделаю — значит сделаю, не сделаю — значит нет; а оставлять лазейку… Так что эти слова в итоге и значат, что вы передумаете, разве нет?
Сколько они вместе-то — а Юн раскусила Ин Хва довольно точно.
— Раз такая умная — зачем вытворяешь такое безрассудство.
Но Ин Хва, вместо того чтобы прямо подтвердить, уклончиво пожурил поступок Юн.
Юн, опустив в миску ложку, которую всё это время крепко держала в правой руке, запинаясь, повысила голос:
— А вы-то сами… такой умный человек — зачем вы такое…
— Зачем такое — что.
На Юн, что никак не могла продолжить, Ин Хва как ни в чём не бывало надавил вопросом, и Юн, будто унимая чувства, коротко перевела дыхание.
А потом куда более спокойным голосом сказала:
— Донорство почки и всё такое. Я знаю, что это поступки и решения, на которые вы идёте оттого, что не дорожите собой. А я, наоборот, дорожу вами… вот и веду себя так. Оттого что вы себя не бережёте, я вместо вас берегу — и потому мучаюсь вот так.
◆ ◇ ◆ ◇ ◆
Спасибо, что дочитали!
Больше глав и продолжение — на сайте:
https://chaptify.ru/novel/8ca21ccb-cf03-4ca2-9a16-6f9676526385
Поддержать перевод и читать раньше — на Бусти:
https://boosty.to/novelslab
